Абсолютная альтернатива - Илья Те

— Это пахнет изменой. Изменой, Государь, или я уже решительно ничего не понимаю! — рРыдал он в трубку, почти после каждой фразы.

Перебив его, я вежливо попросил:

— Сергей Сергеич — (у моего «носителя» воистину была феноменальная память! — ), не суетитесь, рассказывайте спокойно, если возможно.

Хабалов собрался.

— Началось все с хлеба, Ваше Величество, — поведал он уже чуть более внятно., — Ееще с двадцать третьего февраля, правительству в моем присутствии сообщалось о возможной «забастовке пекарей», недовольных низкими ценами на свою продукцию в условиях ограниченного поступления муки из центральных губерний. Речь, разумеется, идет не о пекарях как таковых, а о владельцах хлебных пекарен и магазинов. Эта грязномордая сволочь решила взвинтить цены на свои булки в нарушение всех военных законов. Правительство, естественно, пропустило предупреждения мимо ушей. Достаточно было вовремя зафиксировать цены на продукты питания, да пригрозить спекулянтам — торговцы бы не смели ничего сделать! Однако реакции на тревожные доклады от Совмина не последовало. Результат, разумеется, оказался предсказуем. Торгаши взвинтили стоимость всех хлебных изделий разом, одновременно — все пекарни столицы в один и тот же день, двадцать четвертого февраля, о чем стало известно буквально через несколько часов после вашего отбытия, как только открылись двери магазинов. Это был сговор, ей богу, причем очевидный!

Генерал перевел дух.

— На удивление, а может быть специально, повышение цен совпало с этим глупым праздником социалистов — Международным женским днем, — продолжал Хабалов., — Ооколо сотни домохозяек вышли на мирную демонстрацию, требуя отмены повышения цен.! Тут уж правительство с запозданием среагировало: было дано объявление, что в течение ближайших трех дней, в столице будет разработана карточная система и цены на хлебопродукцию станут определятся градоначальством. Объявления дали в газеты, расклеили по всему городу, более того, мы на самом деле приступили к работе, совместно собрали комиссию, через три дня, ей богу, все было бы…

— Дальше, пожалуйста, — сдержанно попросил я.

— А дальше, государь, начался кошмар! — Хабалов буквально зарыдал мне в трубку., — Иименно в этот день, в день хлебной демонстрации, как будто специально ожидая повода, Путиловский объявил локаут! Крупнейший военный завод страны, в разгар войны уволил двенадцать тысяч рабочих. Двенадцать тысяч!! Как вы думаете, чем они занялись на следующий же день?

— Вероятно, это риторический вопрос, — выдохнул я., — Пприсоединились к митингующим?

— Вот именно! Давно следовало отдать все крупные заводы под прямой контроль правительства, а военные — вообще на государственную дотацию, тогда бы не было никаких локаутов. Уверен, это заговор дДумцев. Путилов, как и прочие столичные фабриканты, очень близок к Родзянко и Гучкову. Даю руку на отсечение, они договорились с пекарями и заводчиками заранее. Все запланировано!

Я пригладил волосы на затылке — с. Становилось еще и жарковато.

— Похоже на то. Что сейчас?

— Не знаю, не знаю… — визгливо запричитал Хабалов, — город как будтословно охватило собачье бешенство. Двенадцать тысяч путиловцев стали только началом. Фабриканты будто сошли с ума — локауты обрушились на город настоящим водопадом. Якобы из-за участия в забастовках, а на деле, просто чтобы подогреть обстановку, рабочих стали увольнять массами. Сегодня, по данным статистического комитета градоначальства, уволено уже сто пятьдесят тысяч человек! Они оставлены без средств к существованию, в условиях, когда в столице нет хлеба — все лавки заперты проклятыми коммерсантами на лопату. Пролетарии крайне раздражены — и их можно понять, ведь у всех семьи! Мои казаки пытаются что-то сделать, но их слишком мало против этого моря людей. И вы же знаете рабочие комитеты, они как мухи, летящие на запах гнили. Пока все было оставалось спокойно, их не было слышно, сидели тихо и не высовывались. Но другое дело сейчас — уволенные десятками тысяч собираются на площадях и требуют хлеба, их десятки, нет, сотни тысяч! И социалисты, естественно, призывают их к низвержению власти! Это ужас, гигантский бунт!

«Истеричка, — подумал я про Хабалова, — причитает и причитает». Неужели начальник гарнизона, в городе которого происходят массовые беспорядки, может реагировать на них столь ограничено и бездеятельно? В его силах было объявить город на военном положении еще вчера. Организовать конфискацию и раздачу хлеба, ночное патрулирование улиц, разогнать несколько сотен митингующих кавалерией, арестовать всех известных и просто попавшихся под руку агитаторов-социалистов, объявить повсюду — пусть даже соврав, — о скорейшем принятии мер по обеспечению продовольствием. Ведь на то и война, на то и оставлен в столице вооруженный до зубов гарнизон!

А с другой стороны, что можно ожидать от несчастного генерала? Обычный тыловой офицер, весьма посредственных способностей, старый, не годный к драке, каких с началом войны десятками удаляли с фронтов в глубинку. Преданный — да. Великолепный хозяйственник — возможно. С огромной выслугой лет, прошедшей в мирные годы. Но хлыст и кулак, способные разогнать демонстрантов, приструнить пекарей и фабрикантов, усмирить Думу, навести порядок в оказавшейся на краю гибели столице — эти действия с рыдающим тыловиком Хабаловым никак не ассоциировались никак.

Я покачал головой. Боже мой, как быстро все произошло. Еще трое суток назад — полная тишина и благодать. А сейчас?

Вот что значит хорошая организация. Повышение цен на хлеб и массовый локаут — всего лишь. Но каков результат! Сто пятьдесят тысяч рабочих, их жен и детей, готовы порвать меня на куски! И это — во время войны. В энциклопедии я читал, что позже, в той же России, во время новой мировой войны с немцами, за украденные колоски продукты или слово, сказанное против с воюющей за Родину тоталитарной власти, расстреливалистреляли без следствия и суда. По мне, это было чересчур, однако то, что происходило сейчас в Петербурге, воистину было было достойно применения подобных методовтакого подхода.

Массовая забастовка в столице в самый разгар войны. Это было даже не предательством или изменой. Это было страшнее — э. Это было — государственным переворотом!

Следующие несколько часов, ожидая разговора с министром внутренних дел, я перечитывал телеграммы.

Одна пришла от жены Николая, опрометчиво оставленной мной в столице. Сейчас, когда я задумывался о событиях того дня, мне пришлось испытать очень странные чувства. Царица Александра Федоровна была мне совершенно чуждой и абсолютно не знакомой, она была стара и некрасива, она была уже не молодой немкой, заносчивой гессенской аристократкой, недалекой, возможно, неумной, однако при мысли о нНей, какое-то щемящее чувство овладевало мной каждый раз. Возможно, полагал я, так сказывалось отношение к жене самого царя Николая — издерганное постоянным давлением, которое Императрица оказывала на моего реципиента, но все же настоящее, трепетное и сильное.

Это чувство, по всей видимости, отчасти передалось мне.

Александра Федоровна, как мне было известно из сообщения графа Фредерикса, телеграфировавшего ей сразу по прибытии нашего поезда в Могилев (я, дурак, был оказался слишком занят, чтобы об этом побеспокоится), выехала из Зимнего в Царское село буквально на следующий день после меня. «Мне тяжко оставаться в городе без Него», — писала она министру Двора. Отложив листок, с приклеенными на него ленточками телеграммы, я задумчиво посмотрел в окно.

Настоящий Николай Второй, как бы ни осуждала его история, был великолепен в одном — как он был любящийм отецом и преданнымй супругом. Он оставался преданным верен семье до конца своих дней. А что же я? Ведь, как ни крути, пока я нахожусь в этом теле, это моя сСемья. Я должен был о них позаботиться. О них — и о всей огромной стране.

Как и я, о событиях в городе императрица узнала с большим запозданием — через сообщения людей Свиты и Двора, а вовсе не по официальным каналам. Во время переезда в Царское Село, ее просто не повезли по улицам, на которых бушевала толпа. Возможно и к лучшему, а возможно… город уже три дня раздирало восстание, но никто из тех, кто реально мог ему сопротивляться, о нем либо не знали, либо пытались не замечать. В Царском же Семья была в полной безопасности в окружении надёжной охраны.