Археолог - Филипп Боссан

множество безделушек. Все это было цвета охры, серое, цвета лежалой соломы, серого камня, темного дерева, кожи, старой бронзы, блеклых рыжих петушиных перьев, циновки из листьев пальмы. И в полумрак, окрашенный этими неброскими цветами, проникали столь же сдержанные звуки исполняемой детьми музыки, треск цикад, порой заглушавший кукареканье петухов, посаженных в железные клетки. Лишь вечером, когда тени еще больше сгущали плотность этой серой, рыжеватой и бурой вселенной, возле Бале Гдей или во дворе Северного храма появлялась в своем великолепии позолоченная музыка исполнителей, ударявших по своим бронзовым инструментам. Тогда-то я и узнал, доктор, что понимаю музыку и ее связь с тишиной. Ее внутренние тени. Музыка может существовать лишь тогда, когда предметы в состоянии утратить свои контуры, свою четкость. Взгляд обеспечивает пространство, измеряет расстояние, отделяет предметы. Останься в таком положении, предмет, ты мне чужд. Музыка — это то, что в нас проникает, что уменьшает мою самостоятельность и предметы, заставляет их проникать в меня и заполнять окружающую меня тишину. Самую прекрасную музыку создавал старый Гдей Агунг Нгура во время своих продолжительных визитов к нам. Он был почти слеп и появлялся в сопровождении одного из своих внуков в то время, когда, несмотря на зажженную керосиновую лампу, мир и нам начинал казаться расплывчатым. Он усаживался на самую верхнюю ступеньку крыльца, а Рольф в такие вечера, вместо того чтобы оставаться на террасе, садился на одну или две ступеньки ниже старика. Какое-то время они переговаривались, и фразы, разделенные продолжительными паузами, звучали откуда-то издалека. Казалось, они изрекают глубокие, несомненные истины, но в действительности речь шла о будничном и повседневном: о жизни, людях, животных, рисе. Значение имело лишь время, которое проходило в молчании, мало-помалу приручая вечер, ночь, этот дом, эту лампу, эту тишину. Размеренными шагами оно приближалось к тому моменту, когда старый князь знаком приказывал мальчику, которого привел с собой, разложить на коленях длинные листья латании, на которых каллиграфическим почерком были записаны древние тексты, которые он переводил Рольфу. Молодой человек сначала читал по-староявански, монотонным голосом, неуверенно, иногда сбиваясь, когда встречал незнакомые слова. Затем Агунг, переводя их, повторял строку за строкой, словно псалмопевец. В эти ночные часы я был свидетелем того, как Глагол преобразуется в Музыку: слова, фразы, стихи, повторяемые без конца, усиливались, становясь зачатками абсолютно чистой музыки, поскольку я не смог понять ни единого слога. До меня доходила лишь их звуковая сторона, нарушавшая тишину ночи, едва освещаемой светом лампы, которая поглощала три силуэта, внимательно склонившиеся друг к другу.

Однажды, доктор, мы с Рольфом беседовали о Рембрандте. А между тем прежде мы ни о чем другом не разговаривали, кроме Бали. Вселенная Рольфа была ограничена этим островом. Похоже, он не замечал существования ничего другого, и когда в его присутствии вспоминали о каком-то участке внешнего мира, взгляд его становился отсутствующим взглядом человека, который смотрел на вас как на человека, ведущего разговор с самим собой. В этот вечер я говорил о Рембрандте. Возможно, речь шла о красках: музыка гамелана мне внезапно показалась ожерельем из расплавленного на шее мира, изваянного во всех тональностях полумрака. Внезапно, без всяких предисловий, резким голосом, словно перед ним непроходимые тупицы, Рольф произнес:

— Ну, естественно, Бах. Неужели вы думаете, что я о нем ничего не знаю, не то, что вы?

Я ничего не понял. Неужели я, не ведая того, коснулся какой-то больной темы. И тут я впервые задал себе вопрос, прежде чем Рольф произнес вторую фразу. Что же делает Рольф на Бали? Почему он на Бали?

Но тот уже отвечал:

— Разумеется, это бегство; разумеется, это дезертирство. Оставление своего поста, если вам угодно.

И добавил, как бы провоцируя:

— А что тут такого?

Провокация была нацелена в меня. А что, дескать, я сам делаю на Бали? Почему я провел пятнадцать лет в Камбодже?

— Сначала мне написали мои немецкие друзья. Они тоже были музыкантами. Я описал им гонги, на которых играют на Бали. В своем ответе они ссылались на Баха и Моцарта. Насколько я мог понять, они меня упрекали. Бах, Моцарт. А то как же! Идиоты. Неужели существует какая-то другая музыка, кроме их музыки? И почему они думают, что я нахожусь на Бали десять лет?

Он очень долго ходил вокруг да около.

— А маленькая Ни Суварти, с ее идеально гладким лицом, таким совершенно умиротворенным, которому было чуждо…

Не хотел ли он сказать «чуждо несчастье совестливости»? Но сказал: «Чужда проказа совестливости». Может быть, он хотел сказать «прокаженной совестливости?» Или, возможно, «просто совести, как проказы»?

— И почему вы думаете, что мне нравится лицо Ни Суварти; уж не потому ли, что прежде всего мне нравится печальное лицо Хендрикье Стоффеле и страдания Рембрандта?

А вы, доктор, любите Рембрандта? Знакомы ли вам портреты Хендрикье Стоффеле? У Ни Суварти было очаровательное личико. Но познать это невозможно, вы понимаете? Действительно, невозможно. Люди стараются, закрывают глаза, затыкают уши. Я поступал точно так же. Делал это до тех пор, пока мог. Но ничего у меня не получалось. Однажды вечером, находясь в Камбодже — в это время Камбоджа немного напоминает Бали благодаря теплому климату… У меня был теплый дом, такой же опрятный, как у Рольфа, с которым мы обменивались мнениями, задавали друг другу вопросы. Внизу (местные жители ходят под домами, построенными на сваях, поэтому наши жилища находились на одном уровне с деревьями) мы услышали голоса женщин, которые шли по берегу реки Сием Pean, смеясь и разговаривая хриплыми голосами с детьми на певучем камбоджийском языке. Слова, ароматы, погода, ночь, шум пароходных плиц, неспешно ударявших по поверхности воды, крик такхе, понимание совершенства мгновения, абсолютной неги. Счастья. Мое дыхание как бы слилось в едином ритме с шелестом ночи. Почему? Что было тайной тому причиной? Один из нас поднялся во мраке, ушел в конец комнаты и поставил одну из моих пластинок. Я там находился, доктор, выслушайте меня. Это была небольшая кантата Генриха Шюца. Не Баха и не Моцарта, а нечто более элементарное. Это было произведение старинной лютеранской немецкой музыки, чуть шероховатое, чуть наивное, на шесть или восемь голосов, однако энергичное, законченное, как ядро ореха. Неприметное. Вырванное из контекста. Совершенство ночи, окружавшей меня, с которой я дышал одним дыханием; эта страна, которую я любил, — все то, что я сделал своим и хотел, чтобы оно оставалось моим, что я выбрал по призванию и по любви, что стало моей судьбой, — все, что меня переполняло, что погружало меня в мир и покой, в