Грибной дождь для героя - Дарья Вильке

— У леса валяются большие палки, как раз на стоящий шалаш, — сообщил Симка, однажды зайдя к нам после завтрака. — Надо брать.

И мы пошли за подмогой.

— Ой, не могу — не могу! — сказала Полинка. — Мне комнату свою убирать сказали. Я потом приду… ну, когда уберусь.

— Дрова мы сегодня рубим, — Пашка важно похлопал по рукоятке маленького топорика.

— Придется втроем, — вздохнул Симка и с сомнением глянул на сестру-Асю. Та смотрела в сторону — будто и не собиралась ничего строить.

— Может, завтра, прямо с утречка? — попробовала она оттянуть тот момент, когда придется работать.

— Не пойдет, — авторитетно заявил Симка, — завтра палки уже все утащат. Что, думаешь, мало желающих шалаш построить?

Строить шалаш оказалось делом нелегким — особенно втроем.

Симка вообще лучше всех знал, как построить дом и сварить варенье. Как насушить зверобоя и когда лучше всего собирать черносмородинный лист для чая. И, конечно же, он знал, как лучше всего строить шалаши.

Кожица с жердин слезала длинными полосками, оставляя влажный, красноватый и пряный след. Гибкими ремешками из коры мы связывали накрепко — крест-накрест — основу нашего шалаша. Выбирали ветки — еще с листьями — для крыши.

Рвали траву под корень, чувствуя, как под пальцами тонко переламываются упругие травинки, заполняя ноздри терпким ароматом скошенной травы. Несли охапки — прямо с лиловым кружевом колокольчиков и мохнатыми лопухами мать-и-мачехи. Скидывали на пол еще дырявого шалаша, снова неслись взапуски за лесной забор, через поляну, насквозь прошитую послеполуденным солнцем — оно бежало под пальцами, карабкалось по корявым стволам елей, отражалось в янтарной, тяжелой капле смолы.

Сестра-Ася раскраснелась, Симка счастливо оглядывал растущий на полу стог, и каждый думал, наверное, одно и то же — как здорово будет вечером валяться в колокольчиках, в первом настоящем своем доме и даже, может быть, засыпать с метелкой иван-чая под щекой. Шалаш выходил похожим на индейские вигвамы — разлапистые, округлые и ужасно уютные.

— Фигвам, — весело заключил Симка, приладив последнюю жердину над входом — получилось что-то наподобие двери. Теперь начиналась совсем новая, волнующая, еще пока неизвестная, жизнь. В шалаше.

Наутро — Симка еще спал и мы не стали его будить — со всех ног побежали к лесу. Надо же узнать, как там наш вигвам. Ни капельки не изменившись за ночь, он ждал нас.

— А ну-ка, вылезайте! — произнес низкий стариковский голос снаружи.

На тропинке стоял старик Абрамов — с соседнего участка. Абрамовы жили тихо, неприметно — и только иногда показывались на улице; он — сгорбленный, похожий на корягу, она — маленькая, кругленькая, совершенно седая.

— Это ваше безобразие? — он махнул рукой в сторону шалаша.

— Это не безобразие, а вигвам, — прошептала сестра-Ася.

Абрамов умеет смотреть так, что тут же чувствуешь себя виноватым — будто нашкодил что-то, а что — не знаешь точно.

— В лесу стройте вигвамы. Здесь — нечего. Здесь пожарная дорога по закону — понятно? — визгливо сказал он.

— И чтобы к обеду тут ничего не было. А то пожалуюсь председателю, и он уж примет меры. — Он вытянул узловатый палец, будто собираясь погрозить нам. Но потом передумал, сунул руку в карман и, горбясь, ушел на свой участок.

— Симка, Симка! — ворвались мы к нему в сад. — Нужно шалаш перетаскивать в другое место!

Симка лежал на красном надувном матрасе, в тени под яблоней, и ел вишни из большого бумажного кулька, выплевывая косточки в траву.

— А у меня мама приехала, — вальяжно протянул он. — Какое такое другое место?

Мы сбивались, захлебывались от возбуждения, рассказывая про Абрамовых, — а Симка только перевернулся на другой бок.

— Не, не пойду. Вы там давайте сами. Я вчера уже много строил.

— Так не пойдешь?

— Не пойду.

Друг, называется.

Мы шли к лесу медленно, нехотя.

Чтобы кто-то принимал меры — вовсе не хотелось.

Под строгим взглядом Абрамова повалили шалаш, сняли с крыши ветки — листья еще были совсем свежими и терпко пахли. С трудом, кряхтя и останавливаясь, потащили ставший безжизненным остов.

Но далеко утащить не смогли — тяжелый.

И бросили в канаву у калитки, ведущей в лес. Шалаш уже и на шалаш был не похож — а так, на сложенный большой дырявый зонтик.

Сестра-Ася плакала. Не будет больше у нас шалашей — похожих на вигвамы…

— Дура! — вдруг сказал Симка.

Только что мы кричали что-то друг другу в лицо — громко, запальчиво. За спиной каждого стояли друзья, которых мы привели для подмоги — чтоб не так страшно было вести «серьезный разговор» на опушке, прямо там, где улица наша выходила к лесу, где неподалеку еще несколько дней назад стоял новехонький шалаш. Все они были здесь — и Гуманоид, и Казак с неизменными Буратино, Лешей-Пескарем и гитаристом Мишей, и длинная Таня, и Макс-панк, и даже мальчик Ваня, у которого богатый папа. Все они стояли за моей спиной и молчали. За Симкой — так же молча, ребята с соседней улицы.

— Что ты сказал?

— Дура, — дрогнувшим голосом повторил Симка.

Тишина стала такой густой, что казалось, ее можно зачерпнуть ложкой.

Во мне кипела обида — никогда еще меня не называли дурой при всех.

— Ах ты так? — я размахнулась и ударила его по щеке. Симка побелел, и глаза его враз сделались острыми и маленькими.

На щеке — белой как мел — красным пятном горел отпечаток ладони.

Он развернулся и молча пошел.

Все — неловко, будто им было стыдно за меня, за Симку и за себя, — пряча глаза, разошлись по домам.

Зачем я ударила Симку — я и сама толком не знала.

Что теперь делать — тоже.

Попросить прощения за пощечину? Тогда Симка решит, что он правильно сделал, что не помог перетаскивать шалаш. И дурой меня назвал правильно.

Не просить прощения? Тогда получается — я думаю, что поступила хорошо.

Что делать, если виноват и ты, и другой, но другой виноват первее?

Я не знала. И сестра-Ася не знала. И Полинка.

Лето было безнадежно испорчено. Недели тянулись в странной, непривычной вражде.

Мы теперь никогда не здоровались, а завидев Симку на улице, я отворачивалась — вот еще, смотреть на него.

Труднее всего было не замечать друг друга на участках — мы же все-таки соседи. Когда Симка появлялся в саду, уже не получалось смеяться так беззаботно, как минуту назад, и бегать по дорожкам так же быстро.

К Симке приезжал двоюродный брат, они ходили мимо нас по улице и обидно смеялись. А однажды чуть не лопнули со смеху, когда сестра-Ася упала, перепрыгивая лужу, — раньше Симка таким злым не был.

Мы повесили ему на калитку бумажку с неприличными словами. А Симка в ответ выкинул к нам в канаву вырванные с корнем кустищи конского щавеля.

Пашка отсиживался дома — не хотел вставать ни на чью сторону.

За неделю до отъезда в город — пора было собираться в школу — дренаж со стороны Симкиного участка совсем засорился, надо прокопать.

Я люблю копать — больше намного, чем пропалывать сорняки. Пропалывать неинтересно и долго — а когда копаешь, сразу видно, что получается.

Симка тоже работал — обрезал секатором старый куст крыжовника. И все время посматривал, как я копаю.

«Смотрит, — злилась на него я. — Что глядишь, глаза вылупил?» — спрашивала я Симку — про себя, так язвительно, как только могла. И яростно втыкала лопату в мягкую землю, поддавая ногой во вьетнамке.

Лопата наткнулась на что-то твердое совсем неглубоко, соскочила в сторону, проехалась прямо по щиколотке, со всего размаху, по круглой косточке.

Я выронила лопату.

Охнула и села. На круглой косточке на глазах проступала кровь.

Симка сразу бросился через дренаж, посмотрел.

— Погоди, я сейчас. — Убежал в сарайчик, вернулся с ватой, бинтами и бутылочкой перекиси.

Освободил ступню от вьетнамки — нога мелко дрожала, будто чужая.

Осторожно, стараясь сильно не нажимать, не задеть, промакивал ваткой рану.

Тревожно заглядывал в глаза — больно? Больно?

Бормотал: «Вот, можно еще подорожника привязать, тогда совсем все пройдет».

Само собой вырвалось:

— Ты меня прости, пожалуйста.

— Да ладно. — Симка смущенно отвернулся и секунду помолчал. — Ты тоже прости.

Из дома вышла мама с чайником в цветочек — а на столике под вишней уже стояли чашки и вазочка с сушками и пряниками.

Махнула нам: «Идите чай пить!»

И мы пошли. Будто ничего и не было

Тысяча лиц тишины

(повесть)

Глава первая

Бабтоня и рыбный день

Если вам кажется, будто у вас нету бабушки — или дедушки, — вам это только кажется.