В польском плену - Н. Вальден

Перед отъездом нас кормили лучше. Мы впрочем, в этом не так нуждались. В лагере была налажена связь с организацией, получалась небольшая денежная помощь, доставлялись припасы.

Зато поляки удвоили моральные пытки, обогатив свой и так обильно снабженный арсенал новым орудием. За малейший проступок вычеркивали из очередного списка на отправку. При полной неопределенности и неизвестности о порядке составления списков и о сроках отправления поездов эти милые шутки отчаянно били по нервам. Особенно свирепо нас обыскивали и при поступлении в лагерь, и после. Искали денег, литературы. Пять долларов Марины один мой приятель запрятал в каблук, устроив там какой-то хитрый тайничок. Я торжествовал, но, когда перед самой отправкой заглянул в свой сейф, там ничего не оказалось. Трюк был настолько известен, что кто-то из соседей легко воспользовался деньгами. Мне жаль было бумажку, — это была последняя память о Марине. Записку я разорвал сейчас же по прочтении.

Перед отъездом нас повели в баню. Издевательски гигиенические купанья стоили жизни не одному пленному. Часами дрожишь, бывало, голый в холодном предбаннике, потом — струя тепловатой или чрезмерно горячей воды — и уже гонят дальше. На влажное тело натягиваешь мокрую, вонючую одежду, грязным комком брошенную из дезинфекционного отдела...

После бани нас отделили свирепым кордоном от остальной массы пленных. Несколько человек были застрелены за попытку передачи записки отъезжающим.

Домой

Нам предоставили новенький санитарный поезд. Поляки недавно получили его у американцев и еще не успели загрязнить. Бросались в глаза — особенно нам, босякам, — беленькие, чисто отлакированные откидные койки. Кажется, хорошо? Но наши милые хозяева и тут не оставили своего издевательства, утонченно скрыв его под личиной исключительной предупредительности.

Польское информационное бюро позабыло о самой малости: нас разместили не по одному человеку на койке, а по двое, по трое, так что мы не лежали, а сидели, согнувшись. Не было конечно белья. В уборную пропускали с обычными затруднениями. Одним словом «формально правильно, а по существу издевательство». Делали все, чтобы заставить пленных испортить вагон, и, быть может, поступали так с вполне определенной целью (большевики в американском вагоне!)

В вагоне царила чрезвычайная тишина. Отказались от всего, мирились со всем. Молчали и заправские остряки, и присяжные нытики: мы приближались к границе, готовились к переброске с одной планеты на другую!

Вечерело. Началась обычная — и последняя! — проверка, которую, как всегда, лучше назвать пыткой.

Она началась с того, что капрал толкнул моего соседа Леонгарда за то, что тот не сразу сполз с койки. Кстати сказать, койки были подвешены довольно замысловато, так что даже здоровому человеку долго приходилось повозиться с ними, тем более калеке Леонгарду. Удар пришелся по больной ноге. Сережа негромко вскрикнул. — Негодяй!— вырвалось у меня по адресу польского солдата. Несколько товарищей шумно бросились к нам: Сережа пользовался общей любовью.

— Что же будет? — пронеслось у меня в голове: ведь это бунт, — мы сыграем на руку полякам, которые с наслаждением расстреляют напоследок нескольких пленных?

С редкой для меня находчивостью я нащупал выключатель и потушил свет. Испуганный капрал бросился к двери.

— Сейчас же все по местам! Спите. Никто ничего не видел. Все — выдумки капрала, — раздалась хриплая команда по вагону. Я едва узнал мой голос, и с той же готовностью, что и остальные, бросился на мое место, подсадив предварительно Леонгарда.

Через минуту ввалились капрал и двое солдат. Дали свет. Капрал с револьвером в руке и его спутники с винтовками на изготовке медленно обошли вагон. Капрал тщательно всматривался в пленных, стараясь узнать тех, кто бросился к нему с угрожающими криками, с ножами, как он с перепугу или со зла заявил нам. Но он был слишком взволнован происшедшим, слишком быстро потух свет, чтобы можно было кого-либо узнать. На всякий случай арестовали Леонгарда. Начался повальный обыск. Я подошел к капралу и заявил, что немедленно должен стать на рапорт к офицеру, начальнику поезда: имею важное заявление.

— Цо есть, пся кревь? — заорал капрал.

— Могу доложить только начальнику,— сказал я.

Меня с Леонгардом препроводили в купе офицера, сопровождавшего поезд. Увидев его безвольное, утомленное, скучающее лицо, я сразу почувствовал, что мое дело наполовину выиграно.

— Через несколько часов мы встретимся с нашими представителями,— сказал я ему деловым тоном. — Вам не удастся вызвать нас на провокацию, а себе вы создадите ненужные и утомительные хлопоты...

— Идти спать. Прислать ко мне капрала. Перестать шуметь,— прошипел он.

Все в порядке. Отозванный из вагона капрал больше не возвращался. Нам позволили спокойно провести ночь.

Мне кажется, что никто из пленных не спал. Но странно, не слышно было обычного перешептыванья: каждый, очевидно, думал о том, что его встретит, как его встретят на родной стороне? Ведь все они, все едут домой в полном смысле слова,— и на родину, и в свой домашний уголок. За ними будут ухаживать жены, матери, сестры...

Только у меня нет ни очага, ни угла — ни своего, ни родительского: мне негде отдыхать, да я и не хочу отдыхать. Скорей за работу, скорей в армию, в круг друзей и товарищей по работе, — в мою крепкую и мужественную семью...

...Поезд приближался к границе.

Примечания

1

Если хочешь иметь цветы в саду.

Поливай их беспрестанно.