Прорыв на Харбин - Афанасий Белобородов

Первые же дни Маньчжурской стратегической операции показали и японскому правительству, и высшему генералитету, и всей армии, что опасения подвергнуться быстрому разгрому не были преувеличенными. Даже наоборот. Ни один пессимист в Японии не мог предположить, что уже на второй-третий день советского наступления японские фронтовые и армейские штабы потеряют управление подчиненными войсками, а к исходу первой недели войны катастрофа и полный разгром станут фактом и вся Квантунская армия превратится в разобщенные, разбросанные на огромных пространствах толпы людей, которые, теряя последнюю артиллерию и обозы, будут сдаваться в плен или уходить в таежные дебри, в горы, в болота с призрачной надеждой отсидеться там до лучших времен. И можно себе только представить, что творилось в то время в Токио, в военном министерстве и других военных учреждениях, где не могли не понимать, что скоротечный разгром Квантунской армии - пятой части всех японских сухопутных сил! - и выход советских танков в Южную Маньчжурию и далее, в район Пекина, поставят в критическое положение другие японские фронты в Северном и Центральном Китае; что все прежние и привычные представления о ведении боевых действий, вся долголетняя практика, приобретенная японской армией в Китае, Бирме, на Тихом океане и в других районах, оказались совершенно непригодными в первом же столкновении с Советской Армией; что, наконец, ни времени, ни пространства, ни крупных сил, достаточных для того, чтобы хоть как-то локализовать или замедлить советское наступление, уже не осталось. И что выход, следовательно, один - признать, что Япония потерпела полное поражение и пришел час капитуляции.

Так, на основе личных впечатлений и различных документальных источников представляется мне та цепная реакция, которая с маньчжурских сопок и равнин, из частей разгромленной Квантунской армии, пробежала до то-кийских дворцов и министерств и в конечном итоге привела Японию к быстрой, полной и безоговорочной капитуляции,

Но давайте вернемся к июлю сорок пятого года и поговорим более подробно о подготовке советских войск к Маньчжурской стратегической наступательной операции. И хотя речь пойдет в основном о 1-й Краснознаменной армии, вопросы, которые мы решали, были равно характерными и для других армий 1-го Дальневосточного фронта - 35, 5 и 25-й.

Первая Краснознаменная

Явившись в назначенный час в штаб Приморской группы войск{8} я застал здесь членов ее Военного совета - командующего Маршала Советского Союза К. А. Мерецкова, генералов Т. Ф. Штыкова, К. С. Грушевого и Г. Е. Дегтярева (командующий артиллерией), а также начальника штаба генерала А. Н. Крутикова.

- Садитесь, Афанасий Павлантьевнч! - пригласил маршал. - В Москве поговорить не пришлось, так что рассказывайте. Вы, говорят, старожил здешних мест? Второй раз на Дальнем Востоке?

- Четвертый, Кирилл Афанасьевич.

- Четвертый? - удивился он. - А где служили?

Рассказал ему вкратце о моей службе.

- Ну и ну! - улыбнулся он. - Значит, все операционные направления, можно сказать, пешком прошли. Не иначе как влюбились в Дальний Восток. Сами, наверное, просились сюда?

- Влюбился, - говорю, - это особая статья. А насчет просьб, сами знаете, нас не спрашивают.

- Это верно, - согласился маршал. - Служба! Ну, коли Первая Краснознаменная вам дом родной, расскажите о товарищах из руководящего состава, которых хорошо знаете.

По ходу рассказа мне задавали вопросы, беседа стала общей. Главной ее темой был опыт Великой Отечественной войны - как и насколько усвоен он воинами-дальневосточниками, которые не воевали на западных фронтах. Командующий и другие товарищи, прибывшие с ним с Карельского фронта, уже провели несколько инспекционных поездок в войска, и, как я понял, эти поездки и дали повод для разговора об усвоении современного боевого опыта. Конечно, ответить на некоторые конкретные вопросы мне было трудно: все-таки почти четыре года, проведенные вне Дальнего Востока, оторвали меня от непосредственной учебы его войск. Но я хорошо знал общую постановку дела, она складывалась десятилетиями, постоянная боевая готовность давно стала нормой воинской жизни на Дальнем Востоке, незыблемой традицией, и можно было с уверенностью сказать, что события Великой Отечественной войны только усилили эту традицию.

Советские войска Дальнего Востока жили и учились в специфических условиях. Местность, в частности в Приморье, резко отличалась от большинства других приграничных районов нашей огромной страны присущим ей чередованием высоких гор, покрытых могучим девственным лесом, и громадных непроходимых болот. Эти трудности усугублялись бездорожьем. Мне с конца сорок второго года и до последних дней Великой Отечественной войны довелось воевать на Калининском, 1-м Прибалтийском, 3-м и 2-м Белорусских фронтах, то есть в лесах и болотах Северо-Запада России, Белоруссии, Латвии, Литвы, Восточной Пруссии и Восточной Померании, в районах, тяжелых и для действий стрелковых соединений, и для танков и другой техники. Однако сравнивать эти районы с дальневосточным Приморьем никак нельзя. Там мы все-таки могли вводить в бой танковые корпуса на широком фронте, там стрелковые дивизии наступали и оборонялись, поддерживая взаимную фланговую связь. В Приморье и в соседствующей с ним Восточной Маньчжурии такие действия практически исключены. Горный рельеф, тайга, болота и бездорожье определяли и тактику боевых действий и подготовку к ним людей и техники. Хочешь ты того или не хочешь, но местность заставляет тебя соответственно перестраивать боевые порядки и тактику. Приморская группа войск хорошо отработала действия в горной тайге, где наиболее эффективной является так называемая отрядная тактика - передвижение по направлениям сильными отрядами без их фланговой связи. Командиры научились взаимодействовать, не видя друг друга, что в свою очередь выработало у них инициативность и большую самостоятельность, стремление действовать дерзко и решительно, не оглядываясь на соседа. Поэтому если уж говорить об усвоении опыта, то процесс этот должен быть двусторонним и обоюдным. Войскам, прибывшим с запада, тоже было чему поучиться у дальневосточников.

- Чувствуется патриот Первой Краснознаменной, - заметил маршал Мерецков, когда я закончил. - Приханкайское и Пограничненское направления вы должны хорошо знать. Расскажите-ка, а мы послушаем.

В бытность мою начальником штаба 43-го корпуса, а затем, когда Александр Сергеевич Ксенофонтов уехал на академические курсы, и временно исполняющим обязанности командира корпуса, я хорошо изучил Южное Приморье от озера Ханка и на юг, до Гродеково и расположенной против него маньчжурской станции Пограничная. Все это было свежо в памяти, и я постарался дать полную характеристику района и обоих направлений.