Марафон длиной в неделю - Ростислав Самбук

— Нет, они возвратились, и Телле отправил их на передовую. У меня сложилось впечатление, что оберштурмфюрер спешил с этим, чтоб замести следы. Расспрашивать эсэсовцев я не рискнул, это вызвало бы подозрение.

— Значит, с сейфом остались Кранке и Валбицын? Может, еще кто-то? — спросил Бобренок.

Мохнюк пожал плечами.

— Наши сомкнули кольцо вокруг Бреслау спустя день после исчезновения Кранке. Больше я ничего не знаю.

— Телле остался в городе?

— Он провожал меня.

Бобренок склонился над картой. Кажется, очерчен совсем маленький клочок земли, однако на нем разместились четыре деревни, еще хутора, попробуй найти тут сейф. Обычный стальной ящик, его можно спрятать так, что и через сто лет не сыщешь.

— Фотографии?.. — спросил он вдруг, оторвавшись от карты. — У вас нет фотографий Кранке и Валбицына?

— Кранке — нет, а Валбицын — вот он. — Мохнюк ткнул пальцем в обычный любительский снимок, лежавший на столе у Карего.

Выходит, полковник уже подумал над этим и, вероятно, у него есть какие-то идеи. Бобренок поднял глаза на Карего, как бы рассчитывая на помощь, но полковник промолчал. Майор потянулся к фотографии: четверо, видно, не очень трезвых мужчин в немецких мундирах улыбаются, таращась в объектив. Крайний слева — Мохнюк.

— А где Валбицын? — спросил Бобренок.

— Высокий, посредине, — объяснил Мохнюк.

Коротко подстриженный человек с удлиненным лицом, тонкими бровями и такими же тонкими, будто подведенными губами. Не улыбается, а вроде бы кривится с чувством собственного превосходства, словно попал в общество, не достойное его.

— Сегодня же получите фотографию Валбицына, — сказал Карий на удивление буднично, точно он с розыскниками уже обсудил все и остается выяснить лишь незначительные детали.

Однако Толкунов счел возможным переспросить:

— Выходит, товарищ полковник, вы поручаете нам разыскать сейф «Цеппелина»?

— Вам вместе со старшим лейтенантом Мохнюком.

Толкунов смерил Мохнюка не совсем одобряющим взглядом. Полковник понял его и объяснил:

— Щеглов уже приготовил старшему лейтенанту обмундирование, после обеда поезжайте в Сведбург.

— Зачем?.. — вдруг совсем по-домашнему развел руками Толкунов. — Зачем они вывезли сейф из Бреслау? Всего за каких-то паршивых тридцать километров?

Полковник посмотрел на него задумчиво. Спросил неожиданно, будто и некстати:

— Скажите, капитан, сколько у вас ранений?

— Три.

— А сколько ваших товарищей убито? С разумным и опытным врагом воюем, неужели, считаете, они не предвидели, что через несколько дней мы окружим Бреслау?

— Ну, — совсем простодушно парировал Толкунов, — об этом и я догадывался, но, скажите, почему они не забрали этот проклятый сейф в Берлин?

— Чтобы прибавить нам хлопот, — вполне серьезно заметил Бобренок, хотя глаза у него смеялись. — Чтобы не сидели мы с вами, капитан, без дела.

— Вот чертовы фрицы, — пробурчал Толкунов, — даже в контрразведку свой поганый нос стали совать. — Прищурившись, взглянул на Карего и спросил: — Думаете, что-то весьма хитромудрое задумали они и пока что затаились?

— Очевидно, да, — согласился полковник. — Вот найдем сейф и получим ответы на все ваши вопросы.

3

Миша сидел на бричке, оставленной под сараем, нарушив суровый порядок, установленный самим управляющим: должен был обязательно загнать бричку в сарай, предварительно очистив колеса от грязи. Но управляющий уже второй день не появляется на их хуторе. А сегодня утром прибежал Славка Мигуля. Он клялся и божился, что вчера через деревню на Сведбург прошли русские танки, сам видел их — с красными звездами на башнях — и разговаривал с танкистами, вот так, как сейчас говорит с ним, с Мишкой. Танкисты сказали, что Гитлеру капут и вообще капут всем фашистам, скоро Берлин станет нашим.

Миша слушал раскрыв рот, верил и не верил, знал, что вот-вот придут свои. Тут, в деревне Штокдорф, об этом только и судачили, но чтоб собственными глазами увидеть танки с красными звездами... К тому же этот Мигуля трепач, мог и соврать, однако, видно, не соврал, потому что ночью на востоке, где Бреслау, небо светилось и гремело так, будто разразилась гроза.

Да, судя по всему не сбрехал, ведь когда это было, чтобы управляющий хоть раз на дню не заглянул в коровник, не поинтересовался надоями молока... А сегодня утром Миша впервые сам без фрейлейн Эльзы слил молоко в бидоны и доставил к шоссе, откуда их отвозили грузовиком в Сведбург.

Внезапно Миша подумал, что мог бы не отвозить бидоны, обошлись бы проклятые немцы без молока. От этой крамольной мысли сначала стало страшно, но лишь на мгновение, какое-то неуловимое мгновение, ведь Миша уже точно знал, что все миновало — и страх, и унижение, и тяжелый труд от темна до темна. Может, еще сегодня он увидит своих. Наконец пришли, и он снова почувствует себя человеком. Но даже осознание этого почему-то не сняло тревоги: Миша подумал, что сейчас появится управляющий Кальтц или, чего доброго, сам молодой граф фон Шенк. Лишь за то, что не почистил бричку и не закатил ее в сарай, грозило суровое наказание, вплоть до отправления в лагерь...

Миша поежился, представив, как Генрих фон Шенк стегает его кнутом. Однажды он видел, как молодой граф полоснул по лицу конюха — француза Жана Рике. Тот неделю ходил с красной полосой на щеке. Лишь вспомнив эту сцену, Миша гневно сжал кулаки, почувствовав, как кровь бросилась в лицо.

Соскочив с брички, сердито пнул ее ногой, услышал, как гогочут гуси на мураве за сараем, и вдруг у него созрело решение. Он остановился лишь на миг, раздумывая, потом обогнул сарай, точно зная, как поступит сейчас.

Степенный гусак скосил на Мишу недовольный подозрительный глаз, зашипел угрожающе и вытянул шею, однако юноша, внезапно шагнув к нему, крепко схватил за шею, сжав ее. Гусь замахал крыльями, стараясь вырваться, однако Миша сжал так, будто сворачивал шею не гусаку, а самому управляющему — бычью, толстую, ненавистную шею Кальтца, раненного в руку еще под Дюнкерком. Жаль — в руку, а не в шею. Бравый вояка навсегда остался обер-лейтенантом, тупым, ограниченным, сварливым, жестоким, и Миша, вложив всю свою ярость и силу в кулаки, не заметил, что гусак уже отяжелел, опустив бессильные крылья.

Обогнув пруд, Миша еще издали увидел Лесю. Девушка спешила к коровнику и запыхалась. Заметив, как тянет Миша тяжелую птицу, отступила с тропинки, глаза у нее округлились, лоб наморщился. Она протянула руки к Мише, будто хотела остановить, но юноша сам остановился, шутливо подбросил птицу, словно не случилось ничего особенного, и сказал так, точно речь шла о чем-то будничном и незначительном: