Горение (полностью) - Юлиан Семенов

Прибыли на ст. Пенза. На этой станции, по слухам, особенно буйно ведут себя запасные. Сначала все было спокойно, но скоро один запасной подошел к часовому и стал его бранить - его проучили. Затем другой не отдал чести подпоручику Писаренко и, несмотря на замечание, держал руки в карманах и продолжал курить. Писаренко приказал часовому прогнать его, часовой толкнул запасного в затылок, тот ударил его по лицу (это был петербуржец Степанов). Подбежали несколько артиллеристов, и запасный от них убежал в вокзал. За ним вошел и Писаренко. Там было 200-300 запасных, которые начали роптать, а один из них обругал Писаренко, тот выстрелил в него, и остальные присмирели.

...Порядок дня вполне установился: встаем в разное время, пьем чай до 10 ч.; в 12 ч. завтрак из 2 блюд, продолжается он часа 3; в 6 ч. обед из 5 блюд, тянется тоже часа три. Завтрак и обед проходят весьма оживленно. Меллер умеет поддерживать разговор, это, положим, ему не так трудно при его памяти: нельзя назвать фамилии, чтобы он не дополнил: "...а это тот, который..." При этом он помнит в человеке лишь дурное или смешное. Поговоришь с ним, поверишь Гоголю, что "русский человек или дурак, или подлец".

Заговорили о Ренненкампфе - "Ну, этот знает, что где найти, и сразу отправится в казначейство". Сколько он знает скандальных историй, например из китайской войны, где нынешние герои Стессель и Линевич крали друг у друга. Вечером приехали в Челябинск. Починка вагона заставила нас простоять ночь. Писаренко и Карташев, прослышав, что здесь есть бани с банщицами, отправились туда. По последующим их рассказам можно судить, что банщицы, которых они нашли, такие же, каких можно найти в любой стране и городе.

Нижние чины позаводили себе нагайки. Сначала для наказания применялись приклады, но Меллер нашел эту меру чересчур суровой и, по предложению Марченко, стали наказывать шомполами, однако шомпола отбивали руки, и люди завели себе нагайки.

Около 7 ч. приехали на ст. Омск. Барон поручил мне сходить к депо - гнездо бунтовщиков как-никак, - узнать, как там дела. Иду. Кто-то догоняет: "Ваше благородие, и я с вами". Это Петухов, унтер пулеметной роты. Подходим к депо и натыкаемся на Марченко и Заботкина. "Что у вас?" - "Приказал стрелять в бунтовщиков. Солдатам повторять не пришлось. Кто-то из рабочих выпустил из паровоза пар. Тут закричали: "Сейчас взорвет". Но кто-то из солдат бросился на паровоз и закрыл пар. Все-таки пару набралось много, действовать было трудно. Вытаскивали рабочих из-под локомотивов, даже из топок. Сопротивлявшихся прикалывали. Тут подоспели казаки. Из-за этого может произойти несчастье: у них шинели темные - могут принять за рабочих. Зато действуют молодцами - везде обыщут, кто не выходит, изрежут кинжалами. Я отправился дальше, к Писаренко. Его солдаты тоже ходили в завод - арестовывать. Он окружил завод и начал постепенно сжимать круг. Скоро раздались выстрелы, и рабочие толпою повалили к выходу. Он встретил их залпом. Бросились обратно. Некоторые пытались спасаться через окна. Ловить их было некогда и их, как бегущих, подстреливали.

За обедом докладывают, что кто-то на ходу вскочил в поезд. Иду в тот вагон и нахожу поляка. Пришлось переводить. (Занятно - в Петербурге стал забывать язык. Чарторыйские говорят, что это обычное дело.) Допрос вел Заботкин. Оказывается, поляк рабочий из Иланской, ездил в Канск с товарищами; в Канске пошел купить шапку и отстал от своих. Думал проехать зайцем, но его где-то высадили. Подробностей о поездке в Канск не назвал. Заботкин говорит мне по-французски: "Прикажите его выбросить, да так, чтобы он не встал" - и уходит. Я иду за ним, догоняю в столовой и прошу повторить распоряжение по-русски, чтобы не было сомнений. Он повторяет, прибавляя: "Да поручите это дело умному". Ворочаюсь в вагон передать людям его распоряжение, у вагона стоит Писаренко. Говорю ему об этом приказании, а он отвечает: "Я только что там был. Приказал попытать немного: может, кого выдаст". Иду в вагон и застаю, что петербуржцы окружили арестованного и пытают его толчками в бок, я приказываю прекратить это. Передал распоряжение Заботкина.

Скалон с самого начала пути изобрел себе дело: на станциях он отправляется к газетным киоскам и арестовывает сатирические журналы.

Ночью прибыли на ст. Мысовая; днем пришел местный житель из поселенцев, отбывший каторгу за убийство, и стал называть пропагандистов. Выясняется, что в Мысовой был "смешанный комитет", учрежденный доктором Родионовым и субсидируемый евреем Гольдманом. Арестованного в Зиме Копейкина полковник Сыропятов просил расстрелять, считая его крайне важным преступником. Барон согласился.

Возник вопрос, что делать с арестованными. Барон решил: "Ну что нам с ними возиться? Сдать их к черту жандармам". Разговор происходил за обедом, и, услыхав это решение Меллера, штабс-капитан Марцинкевич просит разрешения барона доложить ему об одном арестованном. Рекомендует его завзятым революционером, чуть ли не устроившим всю российскую революцию.

- Ну, что ж? Так расстреляем его! - говорит спокойно Меллер, попыхивая сигарой и отхлебывая "Марго". Все молчат. Марцинкевич докладывает еще о двух.

- Ну трех расстреляем, - так же невозмутимо говорит барон.

Вмешивается Ковалинский и докладывает еще о двух революционерах.

- И их расстрелять.

Заботкин докладывает об арестованном вчера переодевшемся солдатом и ставит вопрос так: "Ведь возможно, что благодаря таким переодевающимся и возникла в известных партиях мысль о возможности присоединения армии к революционному движению". Меллер и этого решает расстрелять.

Мы вернулись в поезд и здесь узнали некоторые подробности расстрела: руководил подполковник Заботкин, командовали кн. Гагарин и Писаренко. Приговоренных отвели несколько от станции. Здесь им объявили, что они приговорены к расстрелянию. Они не просили пощады. Только один - чиновник Бялый - крикнул: "Повторяю - я невинен; моя кровь падет на голову ваших детей".

Между тем выбрали место, более других освещенное станционным фонарем. Поставили одного приговоренного, скомандовали; вместо залпа получилось несколько одиночных выстрелов. Я не стану описывать всей картины, как мне ее передавали. Было упущено из виду, что при морозе смазка густеет и часто происходят осечки; расстрел производился при свете фонаря, и поэтому пули попадали не туда, куда следовало, и вместо казни получилось истязание.

Заботкин волновался, шумел, рассказывал, как ему с казаками пришлось на войне расстреливать, что там порядка и умения было гораздо больше, винил офицеров, винил людей и еще более затягивал эту и без того длинную и тяжелую процедуру.

Казнь продолжалась около 1/4 часа, при ней присутствовали служащие.

Ночью задержан потомственный дворянин Курнатовский. Из расследования о нем видно, что он политический ссыльный.

Меллер отдал распоряжение расстрелять 7 человек из арестованных. "Только, пожалуйста" не жгите даром патронов - стреляйте в затылок и больше 3 патронов на человека не тратьте". Перед отъездом пришли доложить, что казнь окончена, рассказали подробности. Там дело шло лучше - голова после одного выстрела давала трещину, стреляли троих сразу; все казненные падали на месте; перед казнью уверяли, что они ни в чем не виноваты, и умоляли доложить генералу и судить их. Меллер все это слушал с обыкновенною спокойною улыбкой.

Часов в 8 утра шифрую депеши у Меллера в вагоне; сам он еще не вставал. Входит Алексеев: "Генерал еще спит? У меня к нему дело". И помолчав: "Я ему революционерку припас - хорошенькая". Мы начинаем смеяться: "Да куда ему: он же стар, что он с нею делать будет, отдайте кому-нибудь из нас".

...Меня остановил Греков: "Я тоже из Варшавы, и мы, вероятно, встречались" - и стал расспрашивать о нашей поездке. Его тоже, по-видимому, более всего интересовал вопрос о казнях и их законности. Он спрашивал, правда ли, что Меллер расстреливает без суда. Я ответил, что государь дал ему это право, что у нас действительно формального суда нет, но с нами едет представитель главного военного суда полковник Энгельке, который рассматривает дела...

Утром Тарановский позвал меня шифровать телеграмму государю. Барон просит разрешения вернуться в Россию, представить свой отряд государю в Царском Селе, ибо Сибирь успокоена.

Вот и Царскосельский дворец. Собрались мы все в Малом зале. Барон немного запоздал. Поздоровался с министром двора и гр. Бенкендорфом. Дамы обратились к Бенкендорфу с просьбою представить им барона. "Мы все время следили за вашею поездкою. Очень рада с вами, барон, познакомиться", - встретила очень любезно его княгиня Голицына и стала расспрашивать о поездке. Видимо, здесь барон "персона грата". Очень внимательно к нему отнеслись и другие дамы. Вышел великий князь. Он поздоровался с бароном, дамами и стал на правом фланге павловцев.

В дверях появились два араба, и барон отошел от великого князя и стал на нашем левом фланге, левее его стали дамы. Еще несколько минут; арабы вытянулись, повернули головы, и мы все стали смирно. В дверях показались: государь, государыня и великая княжна Мария Павловна. Он в сюртуке л.-гв. Павловского полка с милой улыбкой и приветливым лицом; государыня и великая княжна в черных платьях по случаю траура. Сделав несколько шагов, государь и государыня остановились и сделали общий поклон. Государь, поздоровавшись с дамами, остановился возле Меллера. "Вы, генерал, когда вернулись?" - "6 февраля утром, Ваше Императорское Величество". - "Далеко доехали?" - "До Читы". - "Ах да, помню, вы мне телеграфировали о сдаче ее". - "Точно так, ваше величество, они сдались, как только я и Ренненкампф подъехали к ним, хотя имели много оружия". - "Ха-ха... испугались, канальи..." - нервно рассмеялся государь. "Так точно". - "Ну, мы еще много будем с вами беседовать, а теперь пойдемте обедать". За государем все двинулись толпою. За столом государь очень много разговаривал с бароном, видимо интересуясь его поездкой. Государыня разговаривала мало, а великая княжна допрашивала Марченко, как пороли в Сибири, и очень удивилась, когда узнала, что тут же, на платформе. "Как, при всех?" Затем разговор перешел на завтрашний смотр. Государыня предложила, не обращаясь ни к кому, несколько вопросов, доказывавших, что ей известны некоторые подробности нашей поездки. Говорит государыня по-русски правильно, но запинаясь и краснея, - видимо, ей все же трудно. Поэтому мы начали, как бы отвечая на предложенные вопросы, рассказывать связно, не ожидая новых вопросов. Государыне, по-видимому, это понравилось. Она заметно успокоилась и время от времени подбадривала нас незначительными репликами. Государыня долго оставалась у нашей группы - более 1/2 приема - и отошла, когда к нам направился государь. Государь разговаривал с нами немного - он заметно уже устал; подойдя, спросил Марченко, долго ли ехали и много ли было больных и чем; узнав, что один, и тот лишь ушиб ногу, заметил: "Ну ведь это и дома мог бы сделать". Затем спросил Карташева, как перенесли лошади переезд; получив ответ, что устали, так как всю дорогу не ложились, заметил: "Ну так ведь они не ложатся в вагоне, ведь их силою не заставите лечь - ни за что не лягут". Затем спросил у Бауэра, как чувствуют себя люди.