Витрины великого эксперимента. Культурная дипломатия Советского Союза и его западные гости, 1921-1941 годы - Майкл Дэвид-Фокс

ЭПИЛОГ.

НА ПУТИ К ХОЛОДНОЙ ВОЙНЕ КУЛЬТУР

Каждый период истории советской культурной дипломатии за двадцать лет ее существования был теснейшим образом связан с приемом иностранных гостей в СССР. В предвоенной и воюющей Европе культурную дипломатию начали использовать как отрасль внешней политики — в попытке приспособить сферу культуры ко вновь открывшимся возможностям влияния на общественное мнение в зарубежных странах. В СССР, напротив, лишь первый наплыв иностранных гостей и представителей буржуазного Запада в начале 1920-х годов стимулировал кристаллизацию новой своеобразной системы, формирующей образ страны за рубежом и, более того, экспонирующей всему миру первое социалистическое общество с наилучшей стороны. Посещения и описания образцово-показательных объектов социализма стали центральной темой культурной дипломатии нового типа в том виде, в каком она сложилась в середине — конце 1920-х годов. Серия встреч Сталина с именитыми зарубежными «друзьями» и их грандиозные чествования, отразившие собой переход к еще более режиссируемой помпезности 1930-х годов, повышали значимость визитов и выставления напоказ великого эксперимента. Считалось, что пребывание на родине социализма чудотворным образом обновляет сознание; приезд в СССР становился краеугольным камнем в построении отношений с «обществами друзей СССР» и выдающимися попутчиками советского курса. В свою очередь, радикальная реорганизация советской культурной дипломатии в годы Большого террора сразу же проявилась в ограничении иностранных визитов.

Прием зарубежных гостей оказался центральным звеном советской культурной дипломатии в силу обстоятельств, которые не сводились к антикоммунистической позиции великих держав. Большевики смогли революционизировать страну, которая долго примеряла к себе западные модели и внедрила эту практику в свою национальную идентичность; новый режим, пытаясь одним скачком преодолеть отсталость страны, немедленно начал воплощать свои беспрецедентные устремления, с тем чтобы сформировать новое сознание. Когда советский эксперимент уже шел полным ходом, иностранная, и особенно западная, аудитория стала целевой группой для вновь созданной разветвленной просветительско-пропагандистской машины. Творцы диктатуры пролетариата не чувствовали необходимости подражать своим европейским предшественникам, учреждая особую службу по культуре в рамках традиционной дипломатии. Вместо этого советские международные культурные задачи решались всевозможными способами, но уже новыми партийно-государственными учреждениями и их руководителями. Презентация нового социалистического общества иностранцам втянулась в системное соревнование с капитализмом и мировой буржуазией. Таким образом, ВОКС и многие связанные с ним учреждения разработали целый репертуар программ, реализуемых как внутри СССР, так и за его пределами, мобилизуя советскую интеллигенцию на строительство социализма. В той мере, в какой иностранные визиты приобрели главное значение для организованной по-новому полемики с Западом, принимавшее иностранцев общество также оказывалось вовлечено в общие усилия. Режим, рожденный в тотальной войне, быстро изобрел еще более тотальные формы культурной дипломатии{953}. Эти новации межвоенного периода предвосхитили идеологический размах и системные столкновения культурной холодной войны.

Гранд-нарративы советской истории строились вокруг преимущественно внутренней истории развития советского коммунизма, а дипломатия и внешние кризисы трактовались в составе некой смеси лишь постольку, поскольку они повлияли на строительство советской системы. Например, в учебниках по советской истории могло упоминаться о том, как интересны были дискуссии 1930-х западным сочувствующим интеллектуалам, но повествование тут же переключалось на ключевые темы внутреннего развития{954}. Почти исключительная сосредоточенность первых двух поколений исследователей советской истории на внутреннем развитии была еще более усилена влиянием холодной войны. Сказалось также и то, что для анализа использовался концептуальный инструментарий сначала «тоталитарной», а затем «ревизионистской» школ, в частности примат идеологии и политического контроля в первом случае и низовых социальных сил — во втором. По этой причине (хотя и не только по ней) исследования советской внешней политики и международного коммунистического движения развивались как во многом обособленные друг от друга направления — лишь иногда международные процессы увязывались с формированием коммунистической системы внутри СССР{955}. В результате история режима, движимого глобальными устремлениями, а нередко просто одержимого состязанием с «культурным» Западом, находящегося в многонациональной коммунистической Мекке и сотрудничающего с космполитическими, повидавшими мир политическими и интеллектуальными элитами, оказалась во многом «деинтернационализирована».

Эта книга на примере культурной дипломатии и системы приема иностранных гостей выявляет важный феномен — взаимодействие внутренних и внешних аспектов советской системы. Понять, как внутренние дела влияют на внешние или как превратности советской внутренней политики, культуры и идеологии отразились на зарубежной культурной дипломатии, часто бывает проще. Например, специфическая советская система культурной дипломатии и приема иностранцев возникла в конкретный момент кризиса 1920–1922 годов, в разгар массового голода, когда впервые после Гражданской войны в страну стали приезжать иностранцы — в связи с обращением советской стороны за помощью к международным организациям. ВОКС и другие учреждения были частью международного аппарата, имевшего свои отделения и представителей за границей, что позволяло руководить рядом проектов — от обществ дружбы до всевозможных выставок. Однако одновременно подобные учреждения развивали и внутриполитические программы, прежде всего относившиеся к организации иностранных визитов, и были уязвимы перед последствиями идеологических битв продолжавшейся в СССР культурной революции. Оценки и характеристики зарубежных гостей стали частью формализованной (чем дальше, тем больше) внутренней системы учета и надзора; информация о внешнем мире внесла свою лепту в формирование крайне иерархичной системы цензуры.

Внешнее, однако, также влияло на внутреннее: международные программы и практики возвращались бумерангом, оказывая воздействие на внутренние советские дела. Это дает основания, не преувеличивая политическую власть ВОКСа или иных учреждений, изучаемых в этой книге, говорить об определенной важной динамике. Соображения о том, что конкретно внешний мир мог бы увидеть или подумать, влияли (причем не только скрыто, но и явно или еще каким-либо одновременно тонким и грубым образом) на пути строительства социализма во времена как Ленина, так и Сталина гораздо более, чем многие предполагали. Такого рода «отзвуки» — не просто трансферы или формы прямого воздействия, и их нелегко установить эмпирически. И все же данное исследование выявляет солидную степень взаимопроникновения между внешними и внутренними целями в советской политике. Специалисты по истории советского коммунизма предложили немало объяснений истоков советской системы, но не обсуждали того, как пересечение границ (не только в действительности, но и в сознании индивидов) может повести к крутым, неожиданным переменам. Как именно транснациональное взаимодействие могло служить каузальным фактором в развитии советской системы — это важный предмет будущих исследований.

Что практически полностью выпало из гранд-нарративов советской истории, так это не международные отношения per se, а скорее тема «Запад внутри СССР» — то, каким образом важность переубеждения чужаков и значимость западной точки зрения для советского самопостижения повлияли на направление и формы развития советского эксперимента. Если международное измерение советской системы рассматривается не в качестве отдельной сферы, а как центральная компонента советского исторического развития (так же как и пик западного интереса к советскому эксперименту должен считаться одним из ключевых моментов истории XX века), то строительство советского коммунизма не представляется более sui generis или определяемым исключительно изоляционизмом, в том числе и в сталинскую эпоху. Скорее следует говорить о том, что каждая из фаз советской истории была обусловлена взаимодействиями через границы, даже когда советские реакции были защитными, нацеленными на конкуренцию, враждебными или — в пору особенно сильного изоляционизма — скрытыми.

Прямые встречи европейских и американских визитеров с Советским Союзом, организованные институциями советской культурной дипломатии и пропаганды, являлись лишь частью феномена советского внутреннего Запада, но они помогают выявить некоторые из его иногда скрытых очертаний. Например, превознесение культурной «канонической модели», служившей маяком для всех малых форм и жанров данного феномена, считается «определяющей» в культуре сталинизма тенденцией, которая присутствовала уже в начале 1930-х годов{956}. История же посещений страны иностранными гостями показывает, что эту дату необходимо отодвинуть назад по крайней мере на десятилетие. Пропагандирование таких исключительных образцов нового общества в миниатюре (от коммун-колоний до широкого спектра объектов и учреждений, специально созданных как образцовые) началось вскоре после 1917 года и быстро стало важной частью советского «культпоказа», нацеленного прежде всего на иностранных гостей. Далее она переместилась — в гораздо более централизованной и иерархичной форме — в самый центр культуры сталинизма, составные части которой были, в сущности, воображаемыми или вполне осязаемыми экспонатами. Внешнее и внутреннее измерения советской системы оказались тесно взаимосвязаны.