Надсада - Николай Зарубин

— Тебя, молодой человек, я вот уже минут десять слушаю и никак не возьму в толк: с какой стати вы здесь, в своем мегаполисе, вдруг обеспокоились положением деревни? — усмехнулся Белов, намеренно говоря «ты» человеку, которого видел впервые. — Ежели действительно болеете за деревню и сельского жителя, так приехали бы к нам, посмотрели на месте, что и как. Ты и вообще-то, парень, когда-нибудь бывал в деревне или она тебе только пре-едставляется? Я уверен, что для вас, столичных жителей, деревня — здесь ли, в центре России, в Сибири ли — все одно, что какая-нибудь тьмутаракань.

— У меня бабушка живет в деревне. В Тульской области, — покраснел, видимо, обидившись, архитектор. — В детстве я к ней часто ездил.

— А сейчас?

— Сейчас недосуг: я продолжаю учиться, бываю за границей, сравниваю, смотрю, прикидываю, что можно перенять для нашей российской действительности. Слишком уж нищая у нас деревня, убогая постройками. Вот и родилась мысль — сделать проект деревни будущего.

— Вот-вот: за границу находишь время съездить, а к бабушке в деревню — недосуг, — заключил добродушно. — Хотелось бы глянуть на тот проект. Кто знает, может, я тот строитель, которого твой проект заинтересует.

— Заходите к нам в отдел завтра где-нибудь часиков в десять. Вот адрес…

Проект был выполнен в чертежах и макете. Деревня представляла собой одноэтажные и двухэтажные дома со всеми присущими сельской местности постройками: хоздворами, банями, теплицами, огородами. Расположение улиц было таково, что все они вели к центру поселения. А в самом центре стоял высотный дом.

— Идея моя — сочетать небоскребы с традиционными для России усадьбами, — пояснял архитерктор, которого звали Виталием. — От небоскребов никуда не уйти, они — данность нашего времени, и в XXI веке человечество, с его растущей переселенностью, будет развиваться именно в направлении строительства высотных зданий. Дабы не разрушать традиционное, я предлагаю в одном таком высотном здании, что стоит как раз в центре деревни, сосредоточить весь набор сельской инфраструктуры. Мне это представляется так: на первом этаже — супермаркет, где человек может приобрести исключительно все, что ему требуется, вплоть до иголки с нитками. На втором — ресторан, кафе, диско-бар. На следующем — учреждения связи, кафе-интернет и тому подобное. За ним — этаж, где размещены спортивные и тренажерные залы. Еще выше — школа искусств для детей. Следом по восходящей — большой зал для проведения культурных мероприятий — концертов, презентаций и прочее. Здесь же комнаты для занятий вокалистов, танцоров, клубы по интересам. На последнем этаже — офисы администрации деревни, так сказать, ее официальное представительство. Этажей может быть столько, сколько нужно. Каждый снабжен самостоятельным лифтом, дабы этаж был автономен, а не походил на проходной двор, но предусмотрена общая лестница.

— А дома крестьян, посельщиков? Как они тебе представляются и есть ли конкретные проекты? — намеренно нажимая на часто употребляемое архитектором слово «представляется», продолжал допрашивать Белов.

— Есть, как же им не быть.

— Так излагай по порядку и по возможности подробнее.

— Первую задачу, которую я перед собой ставил при проектировании, это чтобы дома были недорогими, — с прежней горячностью далее «излагал» Виталий. — Подъемными, то есть, по цене для среднего сельского жителя.

— Правильно, — одобрил Белов.

— Второе в том, чтобы дома были приспособлены для проживания сельского жителя в плане их традиционной бытовой культуры, но это уже детали, которые надо уточнять вместе с заказчиком.

— Тоже правильно. У нас староверы строили наособицу, переселенцы по Столыпинской реформе — смотря по той местности, откуда переселялись, а коренные сибиряки — по-своему.

— Так это мне и представляется, — согласился молодой архитектор.

— Послушай, Виталий, все, о чем ты мне сейчас рассказываешь, мне по-настоящему интересно, — неожиданно мягко сказал Белов. — Я готов уже в этом году заказать тебе проект, только несколько иной, чем тебе представляется.

— Правда?

— Абсолютная правда.

Архитектор схватил руку Белова и долго тряс ее, не выпуская.

Тот выждал паузу, уже по-деловому закончил:

— Согласен?

— Согласен. А как это вам представляется практически?

— Как закончу здесь свои дела, мы с тобой поедем ко мне в Сибирь. На месте все посмотрим и решим. Расходы по поездке я беру на себя. Ну что: поедем?

— Поедем.

— И — добро.

Владимиру Белову действительно было интересно общение с молодым архитектором, хотя саму затею он воспринимал не более чем сказку.

Время было предосеннее, дыхание холода ощущалось тем сильнее, чем ближе подъезжали к Саянам.

Несказанное разноцветье тайги завораживало, столичный гость ахал, всплескивал руками, то и дело открывал окно машины, высовывал голову навстречу ветру или просил остановиться. Владимир не перечил — останавливал автомобиль, ждал, пока Виталий сам не захочет ехать дальше.

Проехали одну деревню, другую, и вот уже Ануфриево, где Белов подвернул к родительскому дому.

У ворот, опершись на суковатую палку, стояла Татьяна Маркеловна, рядом — трехлетний внук Санечка — сын дочери Любы.

— Совсем позабыл мать, — поджала сухие губы. — Второй месяц голову не кажешь.

— Некогда было, да и уезжал по делам, — равнодушно ответил Владимир.

— Знаю я ваши дела: тока вид делаите — лишь бы ниче не делать. Ой, люшеньки-и-и-и…

— Хватит тебе об одном и том же. Голодные мы, собери что-нибудь поесть.

— А ето хто с тобой, че-то не признаю? — прищурила глаза.

— Это гость из Петербурга, зовут — Виталием, — ответил, улыбаясь, Владимир.

— С самого Ленинграду, че ли? — не меняя позы, допрашивала Татьяна.

— С него.

— Ой, люшеньки-и-и-и…

— А это — моя мать Татьяна Маркеловна, — обернулся уже к гостю.

Виталий с интересом осматривал дом Беловых, постройки, что-то зарисовывал и записывал в блокнот.

— Усадьба родителей — далеко не образец сибирской усадьбы, хотя и типична для наших мест, — заметил архитектору Владимир. — Я специально начал с нее. Отсюда поедем на выселки, вот там ты будешь иметь возможность осмотреть усадьбу староверов. Это уже по-настоящему интересно.

Привлекла внимание молодого архитектора печь. Виталий ходил вокруг нее, оглядывал, оглаживал рукой.

— Какая-то она у вас особенная — большая и теплая, даже если не растоплена, — обратился к хозяйке дома.

— Особенная — как не быть особенной, — с готовностью отозвалась Татьяна. — По старинному образцу кладена. Русская. А теплая она завсегда — так уж сотворена печником Хоменкиным — царствие ему небесное. Энто вот приступец, куда ставили зажженную лучину, а дым выходил в энтот вот крохотный дымоходец. Зимними вечерами пряли пряжу, вязали варежки, носки и друго. Песни пели.