Все, кого мы убили. Книга 2 - Олег Алифанов

– Когда говорят – лукавый, разумеют тебя.

– Что ж, – с досадой вздохнул он. – Возможно. Но я должен кое в чём убедиться.

Я так увлёкся спором, что не заметил, куда делся Ведун. Поспешно обернувшись, я обнаружил его подкравшимся к моему коню. Он явно задумал недоброе, я потянулся к пистолетам, но теперь находился между двумя врагами, которых не мог видеть одновременно. Нужно было угадать, от кого из них ждать первого выпада или – самому избрать жертву. Прохор знал больше о настоящих делах, но отец его о делах прошедших. Пока я рассуждал, чьи сведения более ценны, старик, прихватил коня под уздцы и полоснул лезвием по ремням моей седельной сумки. Я не успел и взвести курка, как оттуда вывалился золотой жезл и подкатился к его ногам. Перекошенное от бессильной злобы лицо старика отразило ненависть и страх. Его словно отшвырнуло назад на целую сажень; он упал, будто подрубленный выстрелом, и в бешенстве, обернувшись в нашу сторону и тыча перстом в меня закричал Прохору, захлёбываясь от гнева:

– Он ничего не знал! Ничего не знал про них! Он даже не додумался, что держал в руках – сосуд!

– Это не помешает нам, – ответил Прохор. – Он откроет его. Ах, пистолеты…

Я медленно отступил в сторону, так чтобы видеть их обоих. В высоком небе, заливаясь, пел жаворонок. Я рассмеялся. Последнее звено найдено. Жаворонок Голуа. Что он там говорил: они сами находятся взаперти…

– Я ни разу не видел тебя в храме, Прохор, – сказал я, уверенно беря его на мушку.

– Зачем вера тому, кто знает верно?

– А вот зачем. Например, взять в руки этот предмет. Ты говоришь, мы одинаковы? Как бы не так! Может, мы и одно по наследству плоти, но по духу мы разные. Вы – в клетке вашего духа, а я, вольно или нет – отрёкся от него. Почему так важно помянуть всех ангелов? Отвечай, или я за себя не ручаюсь.

В его руках сейчас была какая-то склянка. Он откупорил её и промокнул широкий рукав своей одежды.

– Если в начале было Слово, то оно важно и в конце. Что убийцы-подмастерья требовали от Адонирама-мастера? Слова, пароля, ключа. Зная его, можно требовать высшей платы. Свободы. Чтоб никакого времени.

– Раствор господина Либиха? – насмешливо спросил я. – Но пуля быстрее.

Он, казалось, вздохнул с сожалением, извлёк из-за пазухи небольшую трубку, сунул её в рот и выдохнул. Через мгновение острый шип вонзился мне в шею. Я выдернул его, опасаясь яда, но зря. Прохор, как всегда, играл в несколько ходов: применил сей приём не для отравления, а лишь отвлекая внимание. Пока возился я с шипом, он подкрался ко мне и заткнул нос и рот рукавом с омерзительной влагой.

Были это сильные, издревле славные люди…

Я опрокинулся набок и не мог пошевелиться. Может, раствор оказался не слишком крепок, или действовал он на меня недостаточно продолжительно, но чувства мои не исчезли разом. Я слышал шаги своих противников, их разговоры, но не мог понять, почему сквозь закрытые веки начали проступать странные тени. Окружающий мир наполнился шорохами и туманом. Оба врага мои, занятые до того мною и глухо спорившие о моей дальнейшей судьбе вдруг отступили, бросились бежать и разом упали. Туман быстро сгущался, и теперь я мог видеть всё окрест на многие версты, и солнце сияло мне из-под горизонта. Высокие существа появились сразу отовсюду, они шли наполовину под землёй, их ясные лица светились покоем, и они говорили – хоть и молча. Медленно поднимались они, и я никак не мог понять, от чего они становятся всё шире – пока не почувствовал, что лечу сам.

Очнулся я ночью, лёжа в каком-то странном мешке, и в беззвёздной пустынной тьме провёл время до рассвета, почти не чувствуя холода. Заботливо подложенная под руку фляга утолила мою жажду свежей вкусной водой. Я долго ехал на север, пытаясь примириться с тем, о чём догадывался и в чём имел возможность убедиться теперь. Проездом через Калужскую губернию, я остановился в Свято-Тихоновой обители. Мне требовался духовный совет. И остановившись там на три дня, я остался на тридцать лет.

Ещё не один год чувствовал я, как душа моя истончается под бременем тяжёлых размышлений сих, мрак и уныние заступают место веры, а сомнения в догматах Святой Церкви переполняют мои помыслы. И лишь трудом и смирением пришёл я, склонив голову, на путь покаяния в иночестве, где молитвами о спасении мира стремлюсь стяжать Духа Святого и, как умею, исцелить раны, нанесённые гордыней отцов пред всеблагим ликом Создателя Вселенной и страстных душ наших, надеясь до последнего дыхания лишь на милость Его.

Она непостижима. Неисчерпаема.

Эпиграф

События последовавшей Крымской войны подтвердили, что долго ещё края те останутся ареной битв жестоких сердец, переходя от народа к народу, жаркой войной и худым миром.

Дни мои сочтены, но не по годам. Извлечённые из золотого жезла древние свитки открыли мне за сорок лет триста семьдесят четыре имени ангелов. Все они начертаны слева от двери, под Одигитрией.

В моей келье как раз довольно места, чтобы уместить ещё сорок три тысячи шестьсот двадцать шесть.

Протограф

Докладная записка профессора Московского Университета Прохорова В. Т. членам Русского Географического Общества касательно рукописи Алексея Петровича Рытина, в иночестве Иоанна, насельника Свято-Тихоновой обители до своей кончины в 1876 году.

Представленная выше неопубликованная рукопись содержит немало материала, который может быть подвергнут обстоятельному критическому и естественнонаучному анализу. Будучи учёным, историком и искателем древностей, А. П. Рытин не мог вольно или невольно не оставить указаний, которые должны ныне пролить свет на некоторые обстоятельства, ставшие, увы, более легендарными, чем породившие их мифы, распространённые в некоторых областях Новороссии и Крыма. Для меня, как исследователя, важным представляется прежде прочего отделить критический взгляд Рытина-учёного периода его экспедиции 1830 – 1835 годов от мистических умонастроений инока Иоанна времён написания хроники.

По результатам, имею доложить следующее:

Маршрут А. П. Рытина пролегал по местам, соседствующим с Жёлтыми Водами, название которых дано по характерному оттенку воды, обусловленному большим количеством солей и других соединений урана. Рытин упоминает жёлтые изразцы на одном из постоялых дворов, цвет которых получали при использовании этих примесей, а также белую глину, которую добывали в тех же областях и использовали для штукатурных работ.

Известно, что уран испускает так называемые лучи Беккереля, в работах Кюри и Резерфорда исследуются три типа корпускул. Предполагают, хотя и не доказано вполне, что означенные невидимые лучи могут представлять опасность для организма человека, вплоть до летального исхода, особенно при попадании внутрь через дыхательные пути или по пищевому тракту. Во всяком случае, является неоспоримым факт ядовитости некоторых урановых солей. Можно предположить, что камни в Арачинских болотах также содержали вкрапления опасных минералов, что делало долгое нахождение там людей и животных опасным. Минерал с письменами, описанный Рытиным (уничтоженный им артефакт), мог иметь то же происхождение, и допустимо предполагать, что концентрация вредных элементов в нём серьёзно превышала некую среднюю величину. Маловероятно, что смерть уже достаточно пожилого И. П. Бларамберга, а также И. А. Стемпковского и П. Дебрюкса была вызвана влиянием минерала (а тем более шифра на нём) хотя он мог способствовать ухудшению состояния их здоровья. Рытин приписал вполне естественные причины ухода из жизни трёх археологов влиянию сообщения, содержавшегося на камне, между тем как никаких оснований считать так нет, единственный из трёх случай, когда были зафиксированы необычные симптомы – смерть П. Дебрюкса, но подробные изыскания показывают, что на посту начальника таможни он посещал по долгу службы карантинные посты и гавань, где заразился чумой, занесённой из Константинополя и протекавшей в форме, принятой Рытиным за таинственную болезнь.