Блуждающие звезды - Шолом Алейхем

– К чему обязательство? Вы просто подпишете парочку векселей – и дело с концом. На мое имя подпишите, сегодня же вечером. Я забегу к вам и принесу все, что требуется. А теперь вы, верно, куда-нибудь торопитесь?

Рафалеско был так увлечен беседой, что не заметил даже, сколько раз стальная змея с электрическими глазами промчалась мимо, выбрасывая потоки людей и поглощая новые. Стрелка часов медленно приближалась к трем. Через час надо быть там. Слово «там» обожгло ему сердце. Он дружески распростился с Муравчиком, вскочил в один из длинных вагонов, и спустя полминуты его поглотила подземная мгла.

«Шолом-Меер, – ты олл райт! Молодчина! – сказал сам себе Муравчик и стал поджидать следующего поезда. – Что за чудесная страна Америка! Ай да Америка!»

Глава 77.

Среди зверей

Место, которое выбрала Роза Спивак для свидания с Рафалеско, был зоологический сад. Зимою в нем значительно меньше посетителей, чем летом, и потому здесь можно спокойно гулять, не рискуя встретить никого, кроме зверей в клетках.

Несмотря на некоторые задержки, отнявшие немало времени, Рафалеско все же прибыл на условленное место задолго до назначенного часа. За всю свою молодую жизнь, за все годы скитаний он, без сомнения, не пережил и не перечувствовал так много, как за эти полтора часа, которые он провел среди зверей, гуляя по парку и переходя от одной клетки к другой. Приближалась роковая минута, наступления которой он так долго и трепетно ждал в продолжение многих лет, – этого одного было достаточно, чтобы сердце его билось, как молоток, и чтобы весь он трясся, как осиновый лист. К тому же мозг его терзали дикие, чудовищные мысли, унылые, черные думы, одна другой мрачней.

«Кто знает, – думалось ему, – придет ли она? А если и придет, то кто знает, с чем? В какой мере она связана «золотыми цепями», о которых упоминает в своем письме? Кто знает, какая сцена могла разыграться между нею и Гришей Стельмахом в самую последнюю минуту?»

Все, что есть в жизни печального, грустного и сумрачного, рисовалось его воображению и, казалось, подстерегало его. И как он ни старался овладеть собой, успокоиться, рассеять черные думы, – ему это не удавалось. Он чувствовал, что наступает самый важный момент в его жизни, решающий момент… Невольно мысль его вернулась к позорной сделке, которую он только что заключил с Муравчиком, самолично продав ему чистую, невинную, как голубицу, Златку, передав ее из рук в руки, как вещь, как подневольное существо, как рабыню. И кому? Человеку, которого он знать не знает и ведать не ведает. А ведь только сегодня утром он готов был бежать к бедной Златке, пасть к ее ногам, поклясться, что он принадлежит ей, только ей, навсегда, на веки вечные! И чудится ему, будто кто-то шепчет ему на ухо:

– Каин! Каин! Каин!

Рафалеско углубляется все дальше в аллеи зоологического сада, в мир зверей. Он хотел бы убежать от самого себя, но это невозможно. Хотел бы вычеркнуть, стереть все свое прошлое, но не может… Ясно и отчетливо встает оно перед его взором, со всеми большими и малыми преступлениями, со всеми его актерскими устремлениями и исканиями. И как в открытой книге, он читает итог, который сам себе подвел: как человек он преступник. Каин! Каин!.. Как актер он мелок и ничтожен, окружен маленькими людишками, сверху донизу окутан сетью лживой рекламы и блефа… Много воды еще утечет, много жертв будет принесено, много алтарей разбито, а он все еще будет стоять по эту сторону двери, не смея войти в храм, куда с детских лет рвется его молодая, но уже исстрадавшаяся душа…

Тсс… кто-то идет!.. Рафалеско чувствует, что сердце его остановилось, зрачки расширились, глаза стали круглыми, большими-большими и, кажется, сейчас выскочат из орбит… Ужели она? Не может быть!.. Он вглядывается пристальней. Навстречу ему идет женщина среднего роста, ослепительной красоты… Шагает легко, плавно, грациозно, едва касаясь земли. Неужели она?..

Да, она!..

В жизни не бывает такого случая, чтобы человек встретил в другом именно то, чего ждал, и нашел в нем то, что искал. И Рафалеско встретил не ту, что грезилась ему в мечтах. Перед ним была не та Рейзл, которую рисовала ему фантазия. Он увидал совсем-совсем другую девушку. Она оказалась и старше на вид, и значительно выше ростом, чем он представлял себе. Словом, совершенно не та, не та, не та! Слишком серьезной, слишком строгой и холодной показалась она ему в первую минуту… Только глаза были те же – сверкающие, черные, цыганские глаза.

И Рафалеско оказался не таким, каким представляла его себе Роза. Не тот Лейбл, сын богача, образ которого сохранился в ее памяти с того дня, когда он обучался в хедере у ее отца, а совсем-совсем иной. Не изменились только глаза, его добрые, нежные голубые глаза. С минуту они стояли друг против друга неподвижно, как оцепенелые, и не могли произнести ни слова. Казалось, каждый видит на лице другого отпечаток прошлого, всего того прошлого, что соединяет их, и хочет прочесть на лице другого повесть о его юности, прошедшей так безотрадно, на чужбине, в бесконечных скитаниях. Но все это длилось не более минуты. На лице Розы блеснула улыбка, первая улыбка. Рафалеско почувствовал, что сердце его трепетно забилось, и его неудержимо потянуло к ней.

День давно погас. Солнце закатилось. На небе зажглись звезды. Выплыла луна… Наши юные герои, Лейбл Рафалович и Рейзл Спивак, все еще сидели и говорили, говорили. Они вспоминали Голенешти, еврейский театр, «Божью улицу», пожар, блуждающие звезды…

Эпилог.

Письма

1. Меер Стельмах – своему другу

«Так-то, брат! Не спрашивайте, почему и как. Так уж, видно, создан белый свет. Ничего не попишешь. Но если уж расходиться, то разошлись бы хоть по-настоящему, – и делу конец! Бывает, брак расстраивается, – что поделаешь? Так нет же! Брак расстроился, а друзьями остались. Да еще какими друзьями! Друзья друзьям рознь. Письма шлют друг другу каждую неделю. И не с одной только Розой переписывается мой сын, но и с ним, с ее земляком, с этим Рафалеско. С тех пор как Гриша и Рафалеско познакомились, между ними завязалась такая дружба, – водой не разольешь. Душа в душу живут. А уж до чего уважают друг друга, как высоко ценят, – и не говорите! Словом, «любовь», ничего не попишешь! Ну, что скажете? Все это бы еще с полбеды. Как говорят у нас: тебе любо, – и мне мило-дорого. Но ведь срам-то какой! Стыдно людям на глаза показаться. А кто виноват, как не я сам? Когда б меня тогда не угораздило повести их в еврейский театр на бенефис Рафалеско, ничего подобного не случилось бы… И в довершение всех бед надо еще набрать полон рот воды и – ни гу-гу! Пикнуть не смей! Послушали бы вы, какие сплетни ползут кругом. Поговаривают, например, будто у Розы с этим молодцом Рафалеско – давнишний роман, и тянется он якобы бог весть сколько лет, чуть ли не с детства. Не сегодня-завтра у них, слышно, свадьба будет… Рассказываю об этом Грише, – он только смеется. «Ерунда! – говорит. – Роза никогда не выйдет за Рафалеско! Слышишь? Никогда!» Изволь-ка разобраться в этакой кутерьме. А тут, что ни день, доходят до меня новые сплетни и небылицы. Поверите, и слушать тошно. И без того на сердце кошки скребут, а тут приходят к тебе люди и сыплют соль на свежие раны… Когда будете мне писать, пишите по лондонскому адресу, как до сих пор. Извините, что я морочу вам голову. Выскажешь, знаете ли, другу все, что на душе, и кажется, будто легче стало.

Ваш растерянный и ошеломленный друг, озлобленный на весь мир,

Меер Стельмах».

2. Шолом-Меер Муравчик – Альберту Щупаку

«…Вот тебе пятьдесят целкачей, и наплевать мне на тебя с высокого этажа. Я теперь, слава тебе господи, в состоянии и сам одолжить тебе пятьдесят целкачей, если ты нуждаешься в деньгах. И с тем сообщаю, что твоя канторская дочка с ума спятила, с жиру бесится и обеспечила себя сразу двумя женихами, а теперь и сама в толк не возьмет, с кем раньше идти под венец. Послушайся она моего совета, она бы вышла за обоих сразу, потому этот Стельмах набит деньгами, а второй жених, я тебе уже писал, это паренек из Голенешти по фамилии Рафалович, который теперь называется священным именем Рафалеско, очень высоко летает, потому что американцы переманили его к себе в английский театр и осыпают червонцами с головы до ног. И еще сообщаю, что у меня покуда никакого дела нет, я подыскиваю себе театр, то есть не театр, а театрик для водевилей, и если бы за сходную цену подвернулся такой театрик, я бы его снял и стал бы делать хорошие дела, хотя еврейский театр в Америке, скажу тебе откровенно, в последнее время чуточку испортился, потому начали выписывать из Берлина лучших немецких актеров и платят им, сколько влезет, черт бы побрал Колумба с его Америкой! Но пока суд да дело, я надеюсь, можно еще иметь успех в Америке с твоими песенками, а потому я пишу тебе, Альберт, если хочешь, плюнь на свои дела в России и приезжай сюда, будем работать за компанию, а не хочешь, – пропади ты пропадом, хоть живым сквозь землю провались!