Чудесное мгновение - Алим Пшемахович Кешоков

или цветистые картинки, которые завтра отец собирается развесить по стенам! Лю подумал о том, что, может быть, Астемир уже сегодня развешивает картины, ему помогают Сарыма и Тембот, а он, несчастный, сейчас сядет здесь под облупленной стенкой со скучным кораном в руках. Как хорошо было бы, если бы Батоко не пустил его! И в эту минуту вошел Батоко. Ученики загудели громче, ниже склонили головы.

— А, ты пришел-таки, сын Астемира Баташева… Я уступил просьбам Думасары… Что ж, может, этого хочет аллах! Он ни перед кем не запирает двери мудрости. Постигнешь священную черноту корана — будешь просить у аллаха милосердия к твоему отцу. Садись вот здесь.

Батоко показал Лю его место рядом с Алисагом. Это был самый дальний и самый грязный угол. Дети богатых, почитаемых родителей занимали лучшие места. Их отцы нередко заглядывали сюда: не посадил ли Батоко их сыновей так, что детям приходится смотреть в затылок менее достойного?

— Это будет твое место, — повторил Батоко. — А сейчас возьми ведро, пойдешь с Алисагом на реку за водой…

И вдруг Батоко спросил:

— Ваша черная корова не болеет?

— Нет, — отвечал Лю, — не болеет.

— Валлаги! — И Батоко обратился к сыну мельника: — Почему ты, сын мельника, не приходил в медресе два дня?

Длинноволосый Мухаб испуганно сжался и отвечал:

— Сначала не приходил потому, что нана выстирала мои штаны.

— А потом? — выспрашивал Батоко.

— А потом я увидел твои штаны, учитель.

— Как так, увидел мои штаны?

— На твоем дворе на кольях сушились штаны, и я подумал, что ты тоже сидишь дома.

— Если мои штаны развешаны на кольях после стирки, то это еще не значит, что я сижу дома, — довольно миролюбиво пояснил Батоко. — У муллы много запасных штанов от покойников. Пусть впредь никто не смущается, если увидит, что мои штаны сушатся.

— А почему ты опоздал? — Батоко перенес внимание на другого мальчика, по имени Молид. — Смотри, а то покажешь мне свои пятки, лентяй! А вы что раскрыли рты? Берите ведро и ступайте, — вспомнил Батоко про Лю и Алисага. — Так ты говоришь, сын Астемира, что ваша черная корова не болеет… Это хорошо.

Вот тут-то, в черной корове, и заключались причина и следствие: сначала как бы благожелательная встреча, а затем «изгнание» Лю из медресе. А дело было вот в чем.

Приготовления к великому уазу шли вовсю. Предстоящий обряд требовал принесения в жертву коровы, но притом коровы не всякой, а обязательно черной. Во всем ауле только у одного человека оказалась совершенно черная корова — у Астемира Баташева. Старейшины, собравшись в мечети во главе с Батоко и самим Саидом, долго рассуждали, как выйти из положения? Едва ли безбожный Астемир разумеет значение жертвы, едва ли отдаст он свою корову, даже за достойное вознаграждение. Кто-то сказал, что черную корову можно заменить черными курами, но Саид возразил, что он уже думал об этом, заглядывал в ученые книги, и по книгам выходит, что заменить нельзя, ибо курица, даже черная, есть только курица, а не корова.

Вот почему появление сына Астемира на пороге медресе обрадовало Батоко. Лю и не подозревал всего этого, как и не догадывался о том, что страдания его будут недолги, что первый день его новых горестей станет и последним днем. Всего этого он не знал, когда, наполнив ведро и кувшин, возвращался с Алисагом с берега реки во двор мечети. Трудно сказать, что больше гнуло его к земле — тяжесть ведра или горькое чувство учиненной над ним несправедливости. Для того ли он так красноречиво рассказывал Тине о колокольчике и красивых картинах? Для того ли усердно убирал школу, чтобы пойти в зловонное медресе, в учение к лысому Батоко?

В это время, будто нарочно, раздался голос Еруля, снова объезжавшего жемат. Снова «государственный крик» Еруля, как называл он свои извещения, оповещал:

— Слушайте, слушайте! Новый закон: можно одновременно ходить и в медресе и в школу, которую открывает Астемир Баташев завтра, в день великого уаза… В школу могут приходить и мальчики, и девочки, и взрослые, и старики.

…День великого уаза стал днем многих больших событий. Еще до дневного намаза вместе с Эльдаром приехал Казгирей. Казгирей сразу пришел во двор мечети, где ждали его благословения правоверные не только из Шхальмивоко, но и из других аулов.

Все шло гладко, чинно, молящиеся не позволяли себе наступать на пятки впереди стоящим, вели себя сдержанно, почтительно, никто не мешал проповеди Казгирея даже кашлем. Женщины и дети толпой окружали мечеть, стараясь увидеть верховного кадия хотя бы через окно.

Казгирей занимал место муллы в священной нише, по сторонам его, несколько позади, стояли Саид и Батоко.

Казгирей говорил о великих испытаниях, ниспосланных аллахом. Но, сказал он, аллах убедился в правоверности кабардинцев. И вот страшная пора засухи, голода миновала. Аллах видел самоотверженность народа, который в жажде свободы и справедливости взялся за оружие и отстоял свою веру. Это аллах внушил большевикам святые слова о том, что вера и свобода охраняются силою самой революции. Как это понимать? Кто служит революции с аллахом в своем сердце, тот служит и народу. Кто служит аллаху, тот служит и революции… Вот как следует понимать союз ислама с революцией. Так, и никак иначе. Да будет во веки благословен закон Магомета, священный шариат — совесть народа!

К концу речи верховного кадия в тесном помещении стало душно, иные с трудом держались на ногах, но по рядок не нарушался. Да если бы кто и упал замертво, что из того? Можно ли просить для себя лучшей смерти? Для мусульманина смерть в мечети — верная дорога в рай… Но многим ли выпадает такая удача? А вот к столам, выставленным с утра во дворе мечети, путь прямой и доступный.

Да, давненько не выставлялись пиршественные столы! А тут уж люди постарались достойно встретить желанного гостя. За столом, предназначенным Казгирею и Саиду, чьим гостем считал себя верховный кадий, не должно быть недостатка ни в чем… По всему жемату разносился такой аромат, что вскоре и молящиеся начали терять самообладание. Давлет с удовольствием думал о том, что его место за одним столом с Казгиреем, но это значило, что ему первому отвечать за упущения. Он прикидывал в уме, сколько у кого взяли кур и сколько баранов дал Муса. Все, казалось, было неплохо, а все-таки не совсем хорошо. Не один Давлет боялся, что верховный кадий в последнюю минуту откажется сесть за стол, за которым не все выполнено по обычаю великого уаза…

Да! Не будет за столом мяса