Ястреб халифа - Ксения Медведевич

Мубаракшах в «Правилах ведения войны» приводит эту историю, а также историю эмира Исбильи. Как известно, эмиры ар-Русафа принадлежали к роду Умейядов, как и Ситт-Айша. Эмир Исбильи приходился госпоже племянником по матери и громко хвастал этим обстоятельством. Он завел себе гвардию из солдат-дейлемитов, грубых и неотесанных, и собирал с народа тяжелые подати, присваивая себе большую часть. Деньги он тратил на красивых невольниц с амбровыми мушками и на жалованье дейлемитам. Жители Исбильи стонали под гнетом налогов и жаловались на бесчинства эмирских гвардейцев.

Прослышав о таком, в 414 году аята Ситт-Айша собралась в путь и самолично отправилась в Исбилью. Тот юнец принял ее с почетом, называл тетушкой и устраивал роскошные пиры. Госпожа молчала и не упрекала его, и от того эмир Исбильи осмелел совершенно. Однажды один из его гвардейцев напился пьяным, увидел на улице красивую женщину и потащил ее к себе в дом. Та женщина была свободная и замужняя, и она громко звала на помощь, но никто не решился вступиться за нее, видя силу родства эмира и свирепость дейлемцев. Тот дейлемец обесчестил женщину и два дня удерживал в своем доме, свободно выходя и входя и громко хвастая совершенным. Муж женщины пришел к эмиру с жалобой, но его прогнали, не выслушав. Тогда муж женщины пошел к кади, но тот даже не решился открыть перед ним ворота дома. На третий день Ситт-Айша приказала своим гулямам взять дейлемца из его дома и привести во дворец. Тот был пьян и кричал, что не станет слушать женщину за занавеской. Госпожа позвала кади, тот привел свидетелей преступления и вынес решение. Дейлемца связали, отвели на окраину города, положили в яму и закидали камнями.

Потом госпожа приказала привести к себе эмира Исбильи, своего племянника. И сказала ему: «Я сделала для тебя много хорошего, и вот как ты отплатил мне. У тебя были деньги и имя, и ты растратил деньги и опозорил имя Умейяда. Вина за бесчинства твоих слуг лежит на тебе, и ты понесешь такое же наказание». И Ситт-Айша приказала посадить эмира Исбильи в мешок, завязать его там, а потом призвала в тронный зал слуг с шестами для толчения глины и приказала бить эмира в мешке, пока тот не умрет. Рассказывали, что тот долго просил пощады, но через несколько часов умер.

Узнав о случившемся, народ возликовал, и весть о справедливости госпожи разнеслась по всей ар-Русафа. В Исбилью тут же пришли жалобщики из Кутраббуля, Хаварнака и Бенисалема, и так вскрылись непотребства многих управителей. Ситт-Айша послала в каждый город по отряду, каждый из которых вез фирман с приказом схватить наместника или же сборщика налогов, а также мешок и веревку. Госпожа приказала сажать преступников в мешок, завязывать, выносить на городскую площадь и отдавать камням и палкам верующих. Так нашли свою гибель непокорные и алчные, и в ар-Русафа воцарились покой и порядок Мубаракшах приводит эти истории как образец мудрости правителя: Ситт-Айша сумела привести к покорности эмиров провинции, не ввергая народ в бедствия войны и сражений и не тратя изрядных средств из государственной казны.

Общее же мнение таково, что Умм Фахр вершила государственные дела праведно и справедливо. Под ее властью государство упрочилось, а благоденствие увеличилось.

Низам аль-Мульк, «Книга о правлении».

Баб-аз-Захаб, весна 415 года аята

Подергивая за плотный занавес, Айша размышляла: а не лучше ли было поступить так, как советовал архитектор, – навесить влажный войлок или устроить под потолком новомодные опахала. Эти парусиновые полотнища, называемые еще хайш, натягивали на широкие тростниковые рамы, а стоявшие за стеной или занавесом невольники приводили их в движение, создавая в комнатах движение прохладного воздуха.

Но Айша не любила хайш – трещат, да и пара лишних ушей всегда торчит рядом. Пропитанный ароматной влагой войлок тоже ее раздражал – громадный кусок плотной ткани удушливо загораживал свет и воздух. В Йан-нат-аль-Арифе невольницы всячески изощрялись, пытаясь облагородить черную валяную занавеску, – и в шитый гладью газ ее заворачивали, и шелком завешивали, но тщетно. Айше не нравилось, и через пару растапливающих разум летних недель она приказывала снять войлочные навесы. И принималась обреченно и мрачно умирать от жары.

Давным-давно, когда она еще была маленькой, ей рассказали, как умер дядя Раби. Он поднял против деда восстание, а потом приехал мириться. Старик приказал накормить его изысканными, но солеными блюдами. А потом велел закатать мятежного сына в войлок. Так дядя Раби и умер. С тех пор войлок внушал Айше неодолимое отвращение и страх – по ночам она то и дело просыпалась и, заливаясь даже в самую парящую жару холодным потом, взглядывала на растянутые между арками темные полотнища – не смыкаются ли над головой, не пеленают ли руки и ноги. Бррр…

Так что, когда год назад Утайба умм Амир умерла, Айша упросила визиря оставить просторный дворец Старой госпожи за ней. И приказала перестроить все по парсийским обычаям: возвести полые стены с ивовыми желобами внутри. В летние месяцы их заполняли льдом, и так охлаждали плавящийся от влажной жары воздух. Дар ас-Хурам достался ей с тем условием, что казна не будет тратить на его содержание ни дирхема. Айша согласилась оплачивать расходы из собственных средств, и строительные работы обошлись ей недешево: рабочим платили хорошо – полновесный серебряный дирхем в день. Отбою от желающих поработать на стройке не было, но фарсийские стены, большой бассейн и павильон над ним вышли ей в двести тысяч дирхам с лишним.

Но оно того стоило – теперь у нее был собственный дворец. В конце концов, мудро обосновывала Айша свои планы на заседании государственного совета, Фахру уже десять. Глядишь, года через три ему придется покупать женщин, а потом и жениться – и тогда ей, матери пришедшего в возраст халифа, все равно придется съезжать. Недаром же в народе говорят: свекровь и невестка в хариме – все равно, что кахтанид с аднанитом[84], ни дня без ссоры.

А самое главное, задние ворота Дар ас-Хурама выходили прямо к боковой калитке сада Тарегова дома. Айша настояла на том, чтобы семь месяцев назад переехать в еще наполовину не отделанный дворец, – и теперь не знала, к добру или к худу было то решение.

Ждать Тарега в тесных комнатках под крышей Младшего дворца казалось сущим мучением – каждый шаг в саду и на лестницах сторожила опасность. Нерегиль исчезал вместе с ночью, таял в сумерках над ступенями бесшумно ступающей тенью – а она еще долго сидела, запахнувшись в стеганое одеяло, мокрая от пота после ночи сражения, и слушала, слушала… С глухо стукающим сердцем ждала – выкриков сторожащих стену черных евнухов, звона кольчуг, грохота подкованных сапог по плитам пола. А вдруг его заметят, вдруг увидят прозрачную тень на мелком белом песке?..

В просторных дворах нового дворца, на берегу пруда Совершенства, они наконец-то наслаждались уединением. Доверенные невольницы сидели поблизости – так, чтобы не разбирать слов, но услышать крик, мало ли что господам понадобится. В Дар ас-Хураме Тарег навещал ее чаще. Сумерки затягивали заросшую травой дорогу между оградами, гулямы внутренних дворов неспешно катили по ней тележки, посвистывая, погоняли груженых осликов. А ближе к ночи в пыльные колеи заливалась темнота, тени высоких дувалов, вытягиваясь, накрывали серебристую колышущуюся полынь. Ветер гладил длинные травяные космы на неожиданно опустевшей дороге – казалось, по странному неслышному сигналу люди исчезали. Забивались по домам, жались к очагам в густеющем мраке – и оставляли проход между оградами кошкам. Призракам. И Тарегу.

Он просачивался между занавесями – и каждая новая их встреча оказывалась мучительнее предыдущей. Будоражащая опасность отступила, но нерегиля стало одолевать смутное беспокойство. Тарег быстро ходил по коврам, неслышно бегал вдоль пруда, и Айша лишь молча следила за ним сквозь прозрачный газ занавесей – из давящей, отзывающейся смутными опасениями и какой-то непонятной горечью тоски не было исхода. От нее не избавляли ни вино, ни объятия. Что с тобой, о хабиби?.. Ее ладонь упускала скользкий шелк рукава – куда ты, любимый?..

Это началось после того страшного месяца раджаба в прошлом году. Вернее, в самом начале его Айша не помнила себя от радости: празднуя свободу, она призывала Тарега чуть ли не каждую ночь. Тот терял голову от страсти, нетерпеливо дрожал, раздувая ноздри, настораживая уши, словно прислушивался к далеким, не слышным ей голосам. Что с тобой, о хабиби?.. Ты словно слушаешь песню в соседнем доме… Это Прилив, отвечал он, Прилив, любимая, вся земля празднует, наливается соком, через траву, воду и меня течет сила, много силы… И выгибал спину, как кот под гладящей ладонью. Щурился, прижимал уши, подбирался к ней хищно и подолгу не отпускал – покусывая в плечо, доводя до истомы, до мучительной боли, до обморочной усталости. А к концу третьей недели тяжелого дыхания, ночных вскриков и сладкой испарины она уснула – и не смогла проснуться. Ни в полдень. Ни к вечеру. Ни утром следующего дня. Айша проспала четыре дня кряду – и все эти четыре дня Тарег метался у себя в комнатах, кусая руки и хлеща себя по щекам. Я виноват, виноват, это моя вина, какой же я дурак, как я мог…