Угрозы России. Точка невозврата - Сергей Кара-Мурза

Почему же, чего не хватает нашему среднему классу (миллиардеры и нищие не в счет, они успокоены – одни сытостью, другие голодом)?

И в этом разобрались наши социологи из РАН: «Еще одно выраженное негативно окрашенное чувство – это чувство собственной беспомощности повлиять на происходящее вокруг. С разной степенью частоты его испытывают 84 % взрослого населения, в т. ч. 45 % испытывают часто. Примечательно, что чувство беспомощности очень тесно связано с ощущением несправедливости происходящего, образуя в сочетании поистине «гремучую смесь», изнутри подрывающую и психику, и физическое здоровье многих россиян. Ведь жить с постоянным ощущением несправедливости происходящего и одновременным пониманием невозможности что-то изменить, значит постоянно находиться в состоянии длительного и опасного по своим последствиям повседневного стресса. Сочетание это достаточно распространено: каждый пятый россиян пребывает сейчас именно в таком состоянии при том, что лишь 4 % населения никогда не испытывают обоих этих чувств» [48].

Это надо же ухитриться – организовать такое качество жизни для 96 % населения на пике нефтяных цен, непрерывно качая нефть и газ во все стороны света!

В принципе, в такой ситуации дальновидная власть не пытается заткнуть рот населению и социологам. Чуткая власть садится в субботу у камина перед телекамерой и в течение часа объясняет людям, как она понимает и уважает их чувства, какие варианты она перебирает, чтобы сократить невзгоды ущемленных групп, какие неустранимые ограничения пока что делают эти проекты рискованными и могут лишь ухудшить положение этих самых страдающих групп. Власть обращается к разуму, терпению и солидарности людей и призывает помогать государству своей «тонкой настройкой» снизу, через социальные сети взаимопомощи. Так делает разумная власть при любом строе – от Рузвельта до Каддафи.

Но как ответила власть РФ на доклад социологов? Самым странным образом. На пресс-конференции на большом форуме разыграли такой диалог:

«Г. ПАВЛОВСКИЙ: Есть такая точка зрения, что в обществе тяжелая атмосфера, нет доверия, нет опоры на принципы, страна не может развиваться в такой атмосфере – это говорит московский мэр. Вы согласны с этой точкой зрения?

Д. МЕДВЕДЕВ: Нет, я не согласен с этой точкой зрения, потому что у нас нет тяжелой атмосферы в обществе… У меня нет ощущения, что у нас затхлая атмосфера, страна в стагнации, вокруг полицейский режим и авторитарное государство» [243].

Странно это и даже очень. Нарушены нормы и рациональности, и приличия. Речь шла о социально-психологическом состоянии общества – важном факторе политики, который Президент должен знать и контролировать. «Московский мэр» – лишь несущественная деталь. Ситуация была охарактеризована некоторым мнением, распространенным в разных группах общества. Мнение это – лишь симптом, он важен не сам по себе, а для диагноза. На эти данные Президент не обращает внимания и отвечает: «а у меня в Кремле нет такой точки зрения».

Как понять этот ответ? Все логичные трактовки нелепы. Можно понять так: у меня другая точка зрения, а иные точки зрения я и знать не хочу. Или: я знаю, что российское общество полностью поддерживает мою точку зрения, а все социологи – наймиты Саакашвили. Или, самое мудрое: добрые россияне в глубине души поддерживают мою точку зрения, но их взбаламутил Навальный. А вы, Павловский, завтра же объясните настоящую правду обществу по телевизору.

Так власть походя, просто углубляет отчуждение населения от государства, и эта капелька, быть может, переполнит чашу.

Надо подчеркнуть, что психологическое состояние общества – фактор фундаментальный не только для успеха реформ а и для преодоления кризиса. Этим с самого начала реформ занимались культурологи и социологи. Потому-то и странно, что высшие представители власти и их эксперты как будто впервые слышат.

A.A. Галкин писал в 1998 году: «Трудности трансформационного периода, помноженные на идеологическую зашоренность, некомпетентность и коррумпированность властей и общую дезориентацию общественного сознания, породили массовое социальное недовольство, уровень которого, по ряду оценок, приближается к пределу, за которым обычно наступает разрушение стабильности политических институтов.

Широкое распространение получил, например, пессимизм в оценке перспектив развития. Показательны в этом смысле данные социологических опросов, проводимых ведущими исследовательскими центрами России. При всех различиях в методологии, в формулировке вопросов и в целевых установках выявляемые тенденции демонстрируют высокую степень сходства. Доля респондентов, дающих негативную оценку ситуации, сложившейся в стране, и пессимистически оценивающих ее перспективы, составляет большинство, которое, несмотря на конъюнктурные колебания, за рассматриваемые годы, по меньшей мере, не проявляло заметной склонности к сокращению» [242].

При этом надо учесть, что население, с энтузиазмом «раскрывшись» демократическим ветрам и отбросив все защитные щитки, вдруг столкнулось с режимом жестоким (по типу хунты), легко прибегающим к устрашению и даже насилию, с которым в советское время почти никто не был знаком.

В политкорректных выражениях это сформулировано так: «Оформившаяся в результате выборов и принятия Конституции РФ в декабре 1993 г. (и продолжавшая существовать к концу 1995– началу 1996 г.) политико-правовая система все в большей степени продуцировала формально законное, но нелегитимное насилие меньшинства по отношению к большинству… Как формы нелегитимного насилия обладающего исполнительной властью меньшинства (которому его полномочия были не делегированы, а даны посредством назначения) по отношению к большинству населения… Добавим к этому, что в условиях переходного периода, когда многие законы устарели, несовершенны или вообще отсутствуют, принцип легитимности играет весьма важную, а в некоторых случаях и определяющую роль» [244].

Но совокупность наблюдений показывала, что дело было не в формальном разделении властей и полномочий, не в форме, а в содержании. Раскол общества, который сразу стал углубляться, был порожден историческим выбором, сделанным пришедшей к власти группировкой в конце 80-х годов – привлечь в реформу в качестве дееспособной (даже боеспособной) социальной силы организованную преступность. Перераспределение национальной собственности, нелегитимное и даже нелегальное, требовало огромного объема «грязной работы», которую можно было возложить только на преступный мир, это подпольное «государство в государстве».

Его и стали укреплять и тренировать прямо с 1985 года – и передав ему производство и торговлю алкогольными напитками, и отменив монополию на внешнюю торговлю, и разрешив обналичивание денег из безналичного контура, и начав разгон и дискредитацию правоохранительных органов. Даже культуру подключили, начав интенсивную кампанию по внедрению уголовной лирики и языка, переориентировав кино и телевидение на показ и романтизацию преступного мира.

В разных выражениях социологи и криминологи пишут об одном и том же процессе. Приведу несколько выдержек:

«В постсоветскую эпоху наблюдается экспансия экономических преступлений в разные неэкономические институты общества – в сферу политики, правоохранительных органов, в финансовые учреждения, службы таможни, налоговую полицию, в учреждения культуры (музеи, библиотеки, хранилища) и т. д. Именно эта экспансия и означает, что экономическая преступность становится фактором криминализации не только экономики, но и общества.

Этот процесс был облегчен повсеместно проводившейся приватизацией. Она вовлекла в операции с собственностью миллионы людей, расширила социальную базу экономической преступности по сравнению с эпохой СССР» [245].

«Наиболее деструктивным из факторов, влиявших как на состояние общества в целом, так и на криминальную ситуацию в стране, стал неоправданно высокий темп концентрации капиталов и средства производства в руках частных лиц. Это не только углубило социальное неравенство и антагонизм между отдельными группами населения, но и ожесточило борьбу за сферы влияния среди новоявленных бизнесменов, обладающих криминальным опытом или связями с преступным миром. В результате наблюдается активный процесс криминализации экономики с одновременным усилением альянса экономической и общеуголовной преступности в наиболее опасных формах. Отсюда – заказные убийства банкиров и крупных коммерсантов; серии банкротств и разорений банковских и иных финансовых структур, подконтрольных менее влиятельным криминальным группировкам» [246].

Этот вывод был сделан в 1997 году. А вот, 10 декабря 2010 года с таким заявлением выступил Председатель Конституционного суда Валерий Зорькин: «Свой анализ я хочу посвятить нарастающей криминализации российского общества. Увы, с каждым днем становится все очевиднее, что сращивание власти и криминала по модели, которую сейчас называют «кущевской», – не уникально. Что то же самое (или нечто сходное) происходило и в других местах – в Новосибирске, Энгельсе, Гусь-Х руста льном, Березовске и так далее.