И телом, и душой - Владимирова Екатерина

И это кажется таким же далеким насколько и близким. Какие-то доли секунд, когда у тебя есть все, и ты мнишь себя Богом, и вдруг в одно мгновение ты лишаешься всего, что имеешь.

А потом словно волны огненных эмоций, накатывая электрическим током, пронзают суть твоего бытия, проникая под кожу, и давят, жгут, выжигают… Ту истину, ту жизнь, что тебя ожидает. Другую жизнь, иную, постороннюю и словно бы чужую. Ту жизнь, которую в течение нескольких месяцев смирения и непонимания не рисовало картинками твое воображение. Ту жизнь, которая не была твоей. Ей не было места в твоем мире. И ты ее не хочешь, не желаешь, отталкиваешь, убегаешь. Снова.

И Максим тоже убегал. Когда услышал роковые слова, почувствовал, что словно бы воздух выбили из легких, обжигая внутренности кислотой, прожигая те до основания, вызывая жгучую боль.

— Что?… — он помнил, что мог пробормотать лишь это. Может быть, говорил что-то еще, он не знал. Губы казались ему настолько сухими и недвижимыми, что он сомневался, что с них могло слететь хотя бы еще одно слово.

Кровотечение… Ребенка спасти не удалось… Выкидыш…

И все закружилось, завертелось, заплясало перед ним. Больничный коридор, множество дверей, лицо врача, какое-то бледное и морщинистое. Смешалось, посерело, превратилось в мутную бледную дымку, завесу, пелену, туманную невесомость, которая никак не казалась правдой.

Ложь. Еще одна ложь! Не может быть правдой, не может, черт побери! Ведь как же?… Как?…

— Я заказал коляску… — пробормотал мужчина тихо, скорее сам себе, чем к кому-то конкретно обращаясь. И на выдохе слабо и безучастно: — Плохая примета…

И, тяжело вздохнув, прислонился к стене, слушая, что сердце начинает стучать резче, и закрыв глаза.

Устал. Устал так сильно, так неистово, словно все силы выкачали из него, морально истощили организм.

А Лена… она сказала, что у них должен был быть сын, малыш. И он, никогда не желавший ребенка, не устававший напоминать об этом ни ей, ни себе, вдруг взбесился. Накричал на нее, сорвался, вышел из себя.

Было больно. Он никогда не думал, что может быть настолько больно. Но было. Резало и рвало, дробило и кромсало, выворачивало наизнанку и пронзало желчью. И эта боль распространилась на многие годы.

Если их жизнь до трагедии была похожа на череду логических закономерностей, перетекающих из одного дня в другой, то после того, как Лену перевели на домашнее лечение, их жизнь превратилась в кошмар. Они почти не разговаривали друг с другом, не общались, замкнулись каждый в своей беде, своей потере и боли, поглощенные чем угодно, но только не друг другом. Отдались, раскололись надвое, умерли.

Он не хотел замечать то, что с ней произошло, или же действительно не заметил перемен?… Задавая себе этот вопрос потом, Максим понимал, что уделял ей слишком мало внимания. Ему следовало раньше предпринять все, что было сделано тогда, когда они уже подошли к роковой черте, за которой находился, ожидая их в свои горячие объятья, ад. Но тогда он не видел дальше своего носа. Он был близорук и эгоцентричен и не слышал стучавшуюся в их дом катастрофу.

Лене прописали антидепрессанты. Сильнодействующие препараты, чтобы она смогла справиться с потерей ребенка. Она сильнее Максима переживала все, он наблюдал за тем, что она изменилась. Ходила в городской парк, молчала, на вопросы отвечала односложно и порой говорила что-то невпопад. Она словно потерялась в другом измерении, растворилась в той жизни, которой у нее не было, но которую она себе представляла. Это потом Максим, вспоминая, акцентировал внимание на том, что она порой, забываясь, поглаживала свой живот, разговаривая с ним и напевая ему песенки. А тогда… он ничего не видел.

— Мне кажется, что вашей жене следует придерживаться строгого курса лечения, — глядя на Лену, говорил ее врач. — Я беспокоюсь за нее. Многие женщины переносят такую потерю более спокойно, но ваша жена… она словно потеряла смысл жизни, — бросил быстрый, но внимательный взгляд в сторону застывшей в кресле Лены и, повернувшись к Максиму, заглянул тому в глаза. — Я думаю, вам стоит с ней поговорить, поддержать ее. Возможно, она не чувствует вашей поддержки и поэтому находится в таком состоянии?

Нахмурившись, Максим поджал губы. Тяжело вздохнув, спросил:

— Что я могу для нее сделать?

— Просто будьте рядом, иного, думаю, и не потребуется. Вдвоем вы должны будете справиться с этой бедой. Только вместе, — на выходе он вдруг остановился и с неохотой проговорил: — И, кстати, боюсь, что если ее состояние не улучшится, мне придется выписать ей более действующие лекарства. А это всегда риск зависимости, — он в упор посмотрел на Максима. — Надеюсь, вы это понимаете?

Он кивнул тогда, согласился, но на самом деле не понимал ничего. И в этом была его еще одна ошибка.

Лене действительно пришлось выписать другие таблетки, и он думал, что это все изменило.

Ему казалось, что ей стало лучше. Он действительно так думал. Потом, осознавая то, что произошло, пытаясь понять, как же он подобное допустил, Максим додумался, что просто не усмотрел за ней, что зациклился на себе, на ее проблемы не обращая внимания. Он лелеял свою ущемленную гордость, свою боль и обиду, закрывая глаза на ее боль, которая по силе была мощнее и сокрушительнее, чем его.

У него был шанс разорвать тот замкнутый круг, который сковал их кольцом недоговоренностей, обид, разочарований и боли. У него был шанс все изменить, исправить содеянное, отпустить ее, освободить от объятий пустоты и зависимости, уйти самому и задышать полной грудью.

И в тот роковой день, когда все навсегда для них изменилось, он принял решение.

Лена приняла решение тоже, он просто еще не знал, какое.

Сам же он думал о том, что так больше продолжаться не может. Их больше ничто не связывало. Ничто. Любовь, искаженная и преданная ложью? Нет, он перестал в нее верить. Иллюзия семейного счастья? Но у них никогда и не было семьи. Ребенок, когда-то сведший их в круг ада? Но и его больше не было.

И единственным выходом из ситуации ему казался уход. Ему нужно было отпустить освободить, уйти.

Направляясь к отцу, он хотел услышать слова если не поддержки, то хотя бы принятия его решения. Но наткнулся вновь на стену разочарованного молчания вначале, озадаченности и апатии после и свирепого, злого негодования в итоге разговора.

— Пап, — начал Максим решительно, — я хочу подать на развод. Так больше не может продолжаться…

— Что, прости?… — тот приподнялся со стула, с неверием уставившись на сына. — Я не расслышал…