Приключения сомнамбулы. Том 2 - Александр Товбин

Надвигалась тяжеленная туча.

Торговец бросал в плетёную торбу раковины, кораллы. Неслись к берегу разноцветные лодчёнки, редкие купальщики, вылезая из воды, накидывали на плечи полотенца, бежали к пляжным кабинкам. Только кошки не шелохнулись.

Сползла наискосок, лилово расплываясь в каплях, строка: дождь полил! Вмиг почернели пляж, громоздкий деревянный поплавок-ресторан. Гнилой тоской дохнул адриатический Сестрорецк.

17 апреля 1914 года

(поезд Триест – Афины)

Моей мысли обычно нужен толчок чужой мысли, слова или строки. В таких толчках не было недостатка, когда в свете ночника я дочитывал новеллу о смерти престарелого писателя, наново окрашивал свою Венецию её рефлексами; не ожидал, что после открывших книжку и не лишённых тонкости самонаблюдений над гнётом таланта, отданных alter ego, сочинитель возвысится до «Смерти…», нацелит взор свой в ледяную сердцевину искусства.

В купе – духота, противно покачивает. Рельсовое громыхание, редкие угольно-жёлтые огни пролетают в мутном окне клочьями горящей бумаги. Странно. Покинув Венецию, догнал исчезавшую тему? И – прочертился многолетний пунктир… давным-давно в Петербурге я пробовал осилить скучнейший семейный роман, которым дебютировал Манн, но, каюсь, не смог; спустя годы случилось шапочное знакомство в Мюнхене; на прошлой неделе из киоска на Римском вокзале поманило его имя вверху обложки.

Позавчерашний день провёл на Лидо, на пляже.

Рассеянный, печальный, с дрожью блёсток на волнах, свет. Раскисшие, сизовато-белёсые силуэты, вдавленные слепым небом в воду. Подмешанное к шуму моря гудение далёких колоколов. Не вчера ли ещё интуитивно покорился я волшебству новеллы? – прощальное венецианское возбуждение смыкалось с предчувствиями того, что мне предстояло ещё прочесть. И почему-то на пляже я оступился в случайный эпизод прошлого, в предваривший светское знакомство суматошно-надрывный праздник. Но ливень погасил вспышку памяти, заставил ретироваться – из элегии бежал я в поплавок-ресторан: над мутно-зелёными валами, просыхая, лакомился бронзино, рыбой, выловленной в лагуне.

А в поезде, едва закрыл книгу, опять очутился на давнем и чужом празднике.

Сергея держали дела в Париже, он шутливо, на зависть Леону, доверил мне опекать своих своенравных красавиц, приглашённых в Мюнхен дать два концерта.

Был канун католического сочельника.

Бесконечной чередой – уличные лотки с марципанами, большущими сердцевидными медовыми пряниками, подвешенными на шёлковых розовых и голубых лентах; пары глинтвейна над Мариенплац. Багроволицые баварцы в зелёных длиннополых пальто, обхватив один другого за плечи, покачивались кривою цепью, горланили песни. Рослые Гретхен в кружевных накидках поверх тёплых стёганых жакетов ловко вылавливали в кипятке белые свиные сосиски, нагибаясь, подавали на картонных тарелочках со сладкой горчицей убогим, увечным, которых вывезли в колясках на праздник из будничного их заточения; я и сейчас вижу как азартно, с детской прытью, они катались вдоль прилавков, жевали, пили, пылая пятнистыми румянами похоти, алча утех здоровых. Выпуклые костистые лбы под прядями пакли, глубоко посаженные глаза. Черты вырождения, подсмотренные ещё Гольбейном, Кранахом? А обжорство, торопливая жадность убогих – на зависть Брейгелю! И бок-о-бок – иной, озарённый тайным пламенем стиль! – на Иду в замысловатом её тюрбане, на Аврору, Аню, словно сошедших с полотен Климта, восхищённо озирались; возбуждённый грубый люд расступался.

Мы торопились на благотворительный бал, который давал попечительский совет Мюнхенской пинокотеки. Герр Манн, обласканный уже европейской славой, не только благодаря своему завидному росту, но и благодаря культурным заслугам, больше, чем на голову, возвышался над цветом южногерманской богемы, толпившейся в двухсветной зале; уныло-одинаковые прилизанные господа в чёрном, постные дамы с застывшими улыбками, оголёнными напудренными плечами.

Нас представили.

Подплыл поднос с бокалами мозельского.

Мы обменялись приторными любезностями.

Манн, конечно, мечтал увидеть Петербург, как он выразился, столицу русской литературы, которую высоко ценил, ну а мне – надлежало завтра же отправляться в отроги Баварских Альп и изумляться расточительной, воспалённой красоте дворцов молодого обезумевшего монарха-утопленника.

Держался Манн надменно, был до комизма важен, будто заслужил уже, по меньшей мере, нобелевскую премию.

В балконную дверь задувало; пыжилась, не улетая, гардина – околдовал тёплый воздух. Или…

Крохотные, с горошину, или большие, с бильярдный шар, если везло – с детский мячик. Сбиваясь в облачко, все они сносились ветерком влево, наискосок. Но их плавная согласованность не мешала порывам каждого. Один, напружинившись, нервно дёргался, взмывал; другой лениво скользил в ласковых струях, застывал, хвастая своим шафрановым великолепием с нежным, как у персика, будто бы пушистым обводом. Прихотливо сталкивались, срастались в легкомысленных поцелуях, в одно касание разлетались, грациозно ускользали от погони, словно весело играли в пятнашки. Капризную пантомиму гримировали невидимые лучи, просеянные разноцветными фильтрами. Сиреневые оттенки охлаждала голубизна, изумрудные тянулись к салатным, заливались-поглощались желтизной полярной зари, всё заметнее утеплялись, румянились и – пузырь уплывал, растворялся в жарких полутонах или, смирившись с неотвратимым, тихо взрывался, а взгляд уже приманивал новый щёголь на ином краю спектра – синеватый, с фиолетовым, как окалина на металле, затёком по контуру и без того совершенной формы.

Взять что ли бинокль, рассмотреть получше?

Совершенство и – пустота!

Пусть летят…

Таким же славным деньком приходила подписывать бумажку для ОВИРа Нелли. Бред, могли ли быть у Соснина к ней финансовые претензии? Апрельский, неожиданно-тёплый день, полопались почки.

Стоял на балконе, смотрел, как Нелли, будто спотыкаясь, вышагивала по земляной дорожке в своих пижонских сабо, тёмно-зелёный газовый шарфик трепыхался туда-сюда. И вот настало настоящее лето, зашумела взрослая и пышная, умытая вчерашним дождём листва.

А в Италии, конечно, изнурительный зной, священные камни дышат жаром… – усмехнулся Соснин, вспомнил, – Вика тоже уехала, обе сейчас в Италии. Уехала Вика, за ней припустила Нелли. Опять одна за другой… и что с того?

Всё-таки взял бинокль, навёл на резкость.

Неужели внутри летучих блистательных франтов пряталась пустота – пустота, замкнутая в оптическую суету отражений и преломлений, которые облюбовали сферические мыльные плёнки?

И неужели зазря эта бликующая красочность, обретая видимость, живёт свой срок? Но если внутри пустота, то отчего же такими усилиями достаётся всякое движение тому тряскому, как бурдюк с вином, толстяку?

Усилиями?! Куда там: сорвался, понёсся к сонному скоплению тополиных пушинок. Пустоты не существует, – встрепенулся Соснин, окунувшись вновь во вчерашние застольные споры.

Но что, кроме воздуха, было в них – прозрачных, лишь подкрашиваемых и отблескивающих пузырях?

Ялта, 22 апреля 1914 года

…угадывалась близость крымского берега. Из трубы тянуло едким дымком, легонько подрагивала палуба, отзываясь на пульс машины. И дрожь пароходного корпуса попадала в унисон сердцу, ожиданиям скорого прибытия, встреч.

Мы скользили сквозь тёплую ночь.

Горы сливались с небом. Мерцавшие там и сям огоньки вполне могли оказаться звёздами. Но гряда откололась от неба, стала темнее, гуще и резче, словно силуэт её вырезали из залитой тушью бумаги, огоньки селений сделались яркими, тёплыми, а звёзды – голубыми и злыми; они меркли, зубчатая панорама, едва проявившись, раскисала, мутнела. Дальше мы скользили с тревожными гудками. Разрываясь, клубясь, туман, просвеченный уже пологими косыми лучами, садился на воду, внезапно над клубами зарумянилась свечка – маяк на оконечности портового мола.

Когда под рявканье команд, грохот якоря причаливали, я, стиснутый в толчее у сходень, запоздало вертел головой, но вместо солнечного сияния бухты видел над шляпами и косынками верхний розовый ярус гор, зажатый между пузом шлюпки и цепями лебёдки, с помощью которой из трюма вытаскивали объёмистые тюки.

А через час ко мне в «Ореанду» заявились Соня с Анютой, мы чудесно позавтракали. И обсудили план восхождения в ближайшие же дни на Ай-Петри.