Warhammer 40000: Ересь Хоруса. Омнибус. Том I - Френч Джон

Но острые кромки его ментальных фрагментов сгладились, и сны стали более длинными и сложными. Он начал странствие сквозь эпические циклы сновидений. Они тянулись годами, насчитывали не одно поколение, он видел в них, как льды нарастают и снова тают, как твердеет, а потом снова возвращается к движению океан, как солнце, похожее на диск из кованой меди, проносится по безоблачному небу, мерцает, сверкает, становится ярче, как новая звезда, чтобы впоследствии потускнеть и превратиться в мертвый звездный уголек. День, ночь, день, ночь…

Во сне в сумраке тайной пещеры к нему приходили и садились рядом люди. Они говорили. Горел огонь. Он ощущал запах горящей копаловой смолы. Он не видел людей, зато видел их тени, отбрасываемые пламенем костра на стену пещеры. Они были нечеловеческими. На стене он видел тени голов зверей, а иногда ветвистые или одиночные рога. Человеческие тени с собачьими мордами садились и сопели. Ветвистые рога качались в ответ на речи других. Некоторые сгибались под тяжестью увесистых горбов, где был запасен на зиму жир. В конце концов он стал сомневаться, видит ли тени на стене или древние первобытные рисунки, нанесенные охрой и углем, которым изменчивое пламя костра придавало иллюзию движения.

Он старался вслушаться в долгое бормотание людей, но никак не мог сосредоточиться. Ему казалось, что стоит напрячься, и в этом непрерывном журчании он услышит все тайны и узнает все сказания с самого первого до самого последнего.

Порой сновидения поднимали вышнеземца и уносили его за пределы пещеры. Они возносили его на какой-то наблюдательный пункт, где над головой были только звезды, рассыпанные по синему бархату неба, а внизу освещенные солнцем земли, лоскутное одеяло миров, соединенных в единое целое, всех вселенных мироздания, словно нанесенных на мозаичную доску для большой игры. И на этой доске для него разыгрывались эпические сцены. Народы и империи, убеждения и расы, поднимающиеся, приходящие в упадок, воюющие и заключающие союзы. Он наблюдал за объединениями, истреблениями, реформациями, аннексиями, вторжениями и прогрессом. Все это он видел со своей высоты, с сиденья настолько ненадежного, что порой из страха упасть изо всех сил сжимал золотые подлокотники трона.

Иногда сновидения уводили его внутрь его собственного тела, в кровь, где на молекулярном уровне он наблюдал вселенную своего организма, словно разложенного на атомы, и перед ним до последнего завитка ДНК разворачивалась его сущность. Он ощущал, что его разбирают на части, как старые часы, и все части до малейшего органа подвергаются ремонту. Он чувствовал себя подопытным животным с распоротым животом, из которого, словно детали из часового механизма, поочередно вынимают все органы. Он чувствовал себя насекомым, наколотым на булавку и разложенным на стекле для дальнейшего изучения.

Когда сновидения возвращали его обратно в пещеру к бормочущим у костра териантропным[137] теням, он зачастую чувствовал себя так, как будто его собрали в другом порядке. Если сравнивать со старыми часами, то его ходовой механизм был открыт и настроен заново, а некоторые части почищены, или модифицированы, или заменены. А потом заводную пружину, регулятор хода, зубчатую передачу и маятник и все крошечные рычаги и оси собрали в единый механизм, но в какой-то новой последовательности, а потом завинтили крышку, чтобы никто не мог увидеть произведенных в нем изменений.

Возвращаясь в пещеру, он размышлял о самой пещере. Теплая, безопасная, скрытая глубоко в толще черной горы, недоступная для бури. Но для чего его сюда принесли? Ради его собственной безопасности? Или его будут держать здесь только до тех пор, пока люди-тени у костра не проголодаются?

Но самыми странными и довольно редкими были сны о наиболее холодной и удаленной части пещеры, где с ним говорил голос.

Здесь темноту рассеивало холодное голубоватое свечение. Воздух пах стерильностью, словно скалы в сухом полярном высокогорье, где для образования льда слишком мало воды. Не было ни ласкового тепла костра, ни дружеского бормотания голосов, ни запаха горящей смолы. Конечности вышнеземца наливались тяжестью, словно он наглотался льда или вместо крови в венах потек холодный металл. Даже мысли становились медлительными и неповоротливыми. Он сопротивлялся этой арктической медлительности, опасаясь, что она затянет его в бессознательный сон и в смерть. Но самое большее, что ему удавалось, это слабая дрожь в отяжелевших членах.

— Лежи смирно!

Это были первые слова, произнесенные голосом. От неожиданности он замер.

— Лежи смирно! — повторил голос.

Голос был глубоким и безразличным, — шепот, в котором скрывалось могущество грома. Он даже не был похож на человеческий голос. Как будто звук смоделировали из протяжных блеющих нот старого сигнального рога. Каждый слог, каждый гласный звук казался каким-то низким вибрирующим шумом, только разной тональности.

— Лежи смирно. Прекрати дергаться и извиваться.

— Где я? — спросил вышнеземец.

— В темноте, — ответил голос.

Он звучал издалека, как сигнал бараньего рога с далекой скалы.

— Я не понимаю.

Некоторое время сохранялась тишина. Потом голос послышался снова, на этот раз прямо под правым ухом вышнеземца, словно говорящий обошел вокруг него.

— Тебе и не надо стараться понять темноту. Она не поддается пониманию. Она просто есть.

— Но что я здесь делаю?

Когда голос ответил, звук опять отдалился. Он превратился в рокот где-то впереди, словно в пустой пещере завывал ветер.

— Ты здесь, вот и все. Ты здесь для того, чтобы смотреть сны. Просто смотреть сны. Они помогают скоротать время. Смотри сны. И перестань дергаться и извиваться. Это мне мешает.

Вышнеземец колебался. Ему не понравился оттенок гнева в голосе.

— Мне здесь не нравится, — произнес он спустя некоторое время.

— Здесь никому из нас не нравится! — прогудел голос прямо у левого уха вышнеземца.

От неожиданности он испуганно вскрикнул. Голос не только стал громче и злее, в нем отчетливо прозвучало утробное рычание леопарда.

— Никому из нас здесь не нравится, — повторил голос немного спокойнее. — Никто не пришел сюда по доброй воле. Мы скучаем по теплу огня. Нам не хватает солнечного света. Мы пересмотрели все сны по сто, а то и по тысяче раз. Мы знаем их наизусть. Мы не выбирали темноту.

Он надолго замолчал.

— Темнота выбирает нас.

— Кто ты? — спросил вышнеземец.

— Меня звали Кормеком, — ответил голос. — Кормеком Додом.

— Как долго ты здесь пробыл, Кормек Дод?

Пауза, затем глухое ворчанье.

— Я не помню.

— А как долго здесь пробыл я?

— Я даже не знаю, кто ты такой, — ответил голос. — Лежи смирно, заткнись и не мешай мне.

Наконец вышнеземец проснулся. Он лежал все на тех же металлических носилках, к которым пристегнул его Медведь.

Носилки были к чему-то подвешены и слегка покачивались. Как только зрение сфокусировалось, он увидел над собой цепи, поднимающиеся с четырех углов носилок. Они соединялись центральным кольцом, и от него тянулась еще одна толстая цепь. Главная цепь, темная и маслянисто поблескивающая, терялась в мрачном сумраке обширного пространства наверху. Похоже, что это была пещера, но не та, где в его сновидениях вокруг костра бормотали звери-люди, и не та, где разливался холодный голубоватый свет.

Здесь было темно, но сумрак имел зеленоватый оттенок. Тем не менее он понял, что находится в помещении огромном, как неф собора или ангар космического корабля. И вряд ли это пещера, поскольку углы и плоскости были слишком ровными и пропорциональными.

Вышнеземец был лишен возможности повернуть голову или пошевелить конечностями, но он с облегчением отметил, что больше не страдает от боли.

Но облегчение быстро сменилось беспокойством, как только он оценил ситуацию: он в ловушке и связан, не в состоянии даже повернуть голову, не видит ничего, кроме темного пространства наверху. На сердце давила тупая тяжесть, и он чувствовал себя сонным и медлительным, как будто принял транквилизатор или таблетки от бессонницы. Он моргнул, пытаясь избавиться от ощущения песка в глазах. Больше всего ему сейчас хотелось, чтобы носилки перестали раскачиваться.