Вальтер Скотт. Собрание сочинений в двадцати томах. Том 4 - Вальтер Скотт

    —     Сколько мне помнится, я встречаю мистера Мортона из Милнвуда уже не впервые?

    —     Если мое присутствие здесь причиняет неудовольствие вам или еще кое-кому, — сказал, усмехнувшись, Мортон, — то уж, во всяком случае, не по вине полковника Грэма.

    —     Разрешите по крайней мере заметить, — проговорил Клеверхауз, — что нынешний образ действий мистера Мортона полностью подтверждает мнение, которое я составил о нем, и что мои действия в нашу прошлую встречу были не чем иным, как выполнением моего долга.

    —     Согласовать свои действия с долгом, а долг — с совестью — ваше дело, полковник Грэм, а отнюдь не мое, — ответил Мортон, оскорбленный замечанием Клеверхауза, который в учтивой форме домогался признания справедливости приговора, едва не приведенного в исполнение.

   —     Погодите минутку, — сказал Клеверхауз.— Эвендел утверждает, что я виноват перед вами и должен загладить свою вину. Полагаю, что я всегда буду делать различие между великодушным, благородным, образованным человеком, который, и заблуждаясь, действует, руководствуясь высокими побуждениями, и тупыми, фанатичными изуверами с кровожадными убийцами во главе. Поэтому, если они не побросают оружие и не разбредутся после вашего прибытия в лагерь, прошу вас, возвращайтесь сюда и сдавайтесь — ведь они, уверяю вас, не продержатся и получаса. Если вы решитесь на этот шаг, разыщите меня. Монмут, как это ни странно, не сможет вас защитить, Дэлзэл — не захочет, один я и смогу и захочу. Я обещал это Эвенделу, если вы доставите мне такую возможность.

   —     Я был бы очень признателен лорду Эвенделу,— холодно произнес Мортон, — если бы его план не основывался на мысли, что меня можно убедить покинуть людей, с которыми я связан совместной борьбой. Что касается вас, полковник, то вы премного меня обяжете удовлетворением совершенно иного рода; по истечении часа вы, быть может, найдете меня на западной половине Босуэл-бриджа со шпагой в руке.

   —     Буду счастлив встретиться с вами в указанном месте, — сказал Клеверхауз, — но, быть может, вы все-таки подумаете о моем предложении.

   Они распрощались и разъехались в разные стороны.

   —     Славный он парень, Лэмли, — сказал Клеверхауз, обращаясь к находившемуся рядом с ним офицеру. — Впрочем, погибший он человек, и пусть кровь его будет на нем.

   Произнеся эти слова, он занялся приготовлениями к предстоящему бою.

Глава XXXI

Но чу, не тот уже в лагере шум,Прощай, и мир и покой.

                                       Бернс

Явился ополченцев полк,В цвет голубой одет,И Лондон дал пятьсот солдат,Одетых в красный цвет.

                       Строфы Босуэла

    Покинув аванпосты регулярной армии, где царил образцовый порядок, и достигнув расположения войска пресвитериан, Мортон не мог не почувствовать разительного отличия в дисциплине и с тревогой подумал о будущем. Разногласия, волновавшие военный совет, теперь захватили всех, вплоть до последнего рядового. Дозоры и патрули повстанцев охотнее занимались жаркими спорами об истинных причинах гнева господня и определением того, что есть эрастианская ересь, чем разведкой и наблюдением за врагом, хотя уже доносились барабанная дробь и звуки труб королевской армии.

    Правда, на длинном и узком Босуэл-бридже, которого противник не мог миновать, повстанцами была выставлена охрана; но и здесь, как в любом другом месте их лагеря, люди были разобщены взаимной враждой и пали духом в ожидании грозного неприятеля, — понимая, что их поставили на. самый опасный участок, они уже стали подумывать, не уйти ли им в расположение главных сил. Это было бы окончательной гибелью, так как от сохранения за собой этой переправы или от ее потери зависела судьба предстоящего боя. За мостом начиналось открытое ровное поле с разбросанными на нем небольшими зарослями кустарника; на таком поле сражения недисциплинированные отряды повстанцев, без пушек и с очень слабой кавалерией, не могли бы сдержать натиск регулярных частей.

    Внимательно осмотрев подступы к переправе, Мортон пришел к выводу, что если занять два-три дома и рощу на левом берегу Клайда, а также окаймляющие его берега и заросли ольшаника и орешника и забаррикадировать проезд и ворота, высившиеся по обыкновению над центральной аркой Босуэл-бриджа, то его легко можно будет оборонять даже от превосходящих сил неприятеля. Он отдал соответствующие распоряжения и приказал свалить на мосту, по ту сторону ворот, парапеты, чтобы они не могли служить укрытием для противника, когда он предпримет попытку прорваться. Он заклинал оставленный на этом важнейшем участке отряд быть начеку и зорко охранять мост и пообещал тотчас же прислать сильное подкрепление. Он заставил их выслать на тот берег разведчиков, с тем чтобы они следили за продвижением неприятеля и возвратились назад, как только покажется его авангард. Наконец, он их обязал регулярно извещать главные силы обо всем, что будет ими замечено. Солдаты в минуту опасности быстро оценивают по достоинству своих офицеров. Благоразумие и энергичность Мортона завоевали ему доверие этих людей, и они, ободрившись и успокоившись, принялись укреплять Но его указанию занятую ими позицию и, когда он снова тронулся в путь, проводили его троекратным приветственным криком.

   Теперь Мортон поскакал во весь опор по направлению к главным силам повстанцев. Прибыв в лагерь, он был поражен и потрясен представшей перед ним картиной полного смятения и раздора, и притом тогда, когда так существенны были строгий порядок и единение. Вместо того чтобы построиться боевой линией и повиноваться распоряжениям своих офицеров, повстанцы толпились беспорядочной массой, кипевшей и рокотавшей, словно волны морские; тысячи глоток кричали или, вернее, вопили все вместе, и не нашлось уха, чтобы их выслушать. Возмущенный этим безобразным зрелищем, Мортон решил пробиться сквозь давку и толчею и выяснить, а если возможно, и устранить причину столь неуместного беспорядка. Пока он поглощен этим занятием, мы познакомим читателя с тем, что Мортон узнал лишь позднее.

   Повстанцы собрались для проведения дня покаяния; так же как пуритане в предыдущей гражданской войне, они считали это наилучшим способом разрешения всех трудностей и разногласий. Обычно для этого назначали любой будний день, но на этот раз пришлось остановиться на воскресенье, так как времени было в обрез, а враг находился рядом. В центре лагеря была установлена временная кафедра или, вернее, палатка; согласно утвержденному распорядку, она должна была быть предоставлена сначала достопочтенному Питеру Паундтексту, как старейшему из наличных в войске повстанцев священников. Но пока этот почтенный служитель церкви медленными и размеренными шагами приближался к приготовленной для него трибуне, его опередил неожиданно появившийся Аввакум Многогневный, тот одержимый безумием проповедник, внешность которого так поразила Мортона, когда он увидел его на заседании военного совета после победы при Лоудон-хилле. Неизвестно, действовал ли он под влиянием или по наущению камеронцев, либо его подтолкнули использовать случай и обратиться с увещаниями к столь многолюдному сборищу собственное расстроенное воображение и соблазн взойти на бывшую передним свободную кафедру. Известно лишь то, что он ухватился за представившуюся возможность, вскочил на кафедру, посмотрел вокруг себя диким, блуждающим взором и, не обращая внимания на ропот многих присутствующих, открыл библию и прочитал в качестве исходного текста для своей проповеди следующий стих из тринадцатой главы Второзакония: «...появились в нем сыны Велиала из среды тебя и соблазнили жителей города их, говоря: «пойдем и будем служить богам иным, которых вы не знали», вслед за чем углубился в изложение своей темы.

   Речь Многогневного была в такой же мере дикой и несообразной, в какой его вторжение на трибуну — неожиданным и несвоевременным; но она била в самую точку, так как бередила самые больные вопросы, обсуждение которых, с общего согласия, предполагалось отложить до более благоприятной поры. Он не упустил решительно ничего, что имело хотя бы малейшее отношение к обуревавшим их распрям. Обвинив умеренных в том, что они впали в ересь, что пресмыкаются перед властью насильников, что ищут мира с врагами господними, он затем назвал имя Мортона и обрушился на него, утверждая, что он один из тех сынов Велиала, которые, как сказано в приведенном им тексте, вышли из среды их, чтобы соблазнить жителей града сего и предаться ложным богам. Мортону и всем тем, кто идет вслед за ним или одобряет его образ действий, Многогневный возвестил ярость и мщение; он увещевал всех, кто хочет остаться чистым и незапятнанным, немедленно покинуть ряды нечестивых.