Совдетство. Книга о светлом прошлом - Юрий Михайлович Поляков

душ (разумеется, теперь уже в мужское отделение) я хожу, если нужно быстренько ополоснуться, а всерьез мы моемся с отцом по четвергам – в Машковских или Доброслободских банях. По пятницам и выходным там слишком много желающих, можно два часа простоять в очереди, дожидаясь, когда банщик, выглянув наружу, лениво крикнет: «Один пройдет!.. Два пройдут». В четверг же, если и подождешь, то совсем недолго. А с тех пор, как в прошлом году суббота благодаря заботе партии и правительства стала нерабочим днем, в будни, вечером, попариться можно фактически свободно. Даже за холодным пивом в нижнем буфете очередь небольшая – человек пять-шесть. Башашкин иногда составляет нам компанию и утверждает, что четверговая советская баня – прообраз светлого коммунистического общества. «Ага, когда рак свистнет!» – кривится отец. И это правда, вареных раков в банном киоске я никогда не видел. Зато есть соленые сушки, по копейке штука…

Пока Тимофеич раздевается на длинном диване с высокой спинкой и пронумерованными местами, пока берет простынки и договаривается с пространщиком насчет пива, я уже бегу в мыльную, чтобы подготовить помывочное место. Люди, закончив водные процедуры, обычно перед уходом переворачивают шайки, а иногда кладут сверху годные еще к употреблению веники: вдруг кому-то понадобятся. Совсем уж обтрепанные и обломанные пучки прутьев кидают в кучу рядом с парной.

Конечно, освободившийся оцинкованный тазик тут же хватают немытые граждане. Но некоторые, напарившись, забывают перевернуть шайку, этим-то я и пользуюсь. Есть верные признаки, по ним можно понять, что инвентарь ничейный. Во-первых, рядом с ним нет ни мыла, ни мочалки, во-вторых, вода совсем остыла и подернулась белесой пленкой, а в-третьих, срабатывает то, что Башашкин называет красивым словом «интуиция». В общем, когда Тимофеич, озираясь, входит в мыльную, я машу ему рукой, успев занять свободную лавку и добыть две шайки.

– Молодец, сын, – хвалит он, – в армии каптерщиком будешь!

Парную я недолюбливаю, там жарко, тяжело дышать, и голова кружится. Зато красные, как вареные раки, веселые мужики в рукавицах и старых шляпах с опавшими полями постоянно просят «поддать еще!» – для этого открывают большую железную дверцу печи и швыряют черпаком воду на раскаленные добела камни. Оттуда в ответ бьет жгучее облако пара, все ахают и приседают, а потом, стеная от удовольствия, охаживают себя березовыми или дубовыми вениками. Кто-нибудь, заметив, как мне тяжело, обязательно дружески хлестнет по спине жгучей влажной листвой со словами: «Терпи, казак, атаманом будешь!» Я, как ошпаренный, выскакиваю наружу после первой же «поддачи» и окатываюсь холодной водой. После этого жизнь продолжается…

Гораздо интереснее, сидя на мраморной лавке и лениво елозя по телу мыльной мочалкой, разглядывать исподтишка моющийся народ. Когда меня, еще детсадовца, отец впервые взял с собой в баню, я был поражен, обнаружив, что, оказывается, у мужчин не только разные лица, фигуры и прически, но и то, что скрывается под одеждой, тоже на удивление своеобычно и разнокалиберно. Не знаю, как там у женщин, а у дядек красивые и пропорциональные тела, вроде Дорифора из учебника истории Древнего мира, встречаются очень редко. Много пузатых, тощих, сутулых, коротконогих, даже кособоких. Есть увечные: без ноги, без руки, немало исполосованных шрамами, напоминающими белесую шнуровку ботинка. Когда-то я думал, будто у взрослых «свистульки» такие же одинаково миниатюрные, как у детей. Ничего подобного! Самые маленькие отличаются от самых больших, как последний мраморный слоник на полке у Черугиных от первого. У одних мужиков они едва выглядывают из густых кудрей, словно носики-курносики. У других раскачиваются при ходьбе, будто хоботы. Я заметил: у обладателей «хоботов» выражение лиц обычно гордое и значительное, а у «курнопятых», наоборот, какое-то робко-смущенное.

– Не пялься на чужое хозяйство! Шайками закидают, – тихо поучал меня отец. – В бане так не положено.

– Почему?

– По кочану!

Что же касается Тимофеича, думаю, если бы мужские достоинства можно было выстраивать по росту, вроде учеников на уроке физкультуры, он бы оказался примерно посредине. Кстати, и выглядит отец в бане как человек, в себе уверенный, но без лишней гордости. И вот что еще интересно: одевшись, люди сильно меняются: так, смущенный коротышка, застегнув двубортный костюм и повязав павлиний галстук, сразу превращался в надутого индюка…

Я наведываюсь в парную всего один раз, поэтому заканчиваю мытье раньше Тимофеича. «Не стой над душой! Иди – остынь!» – советует он. Ополоснувшись, вытершись насухо и одевшись, я выхожу проветриться на широкую лестничную площадку, где в самом деле попрохладнее. Напротив нашего отделения – женское, вход туда обычно задернут плотной портьерой, но иногда по недосмотру остается щель, и в нее можно украдкой разглядеть розовые разгоряченные тела, будто слепленные из округлостей разной величины… Но я делаю вид, будто мне это совсем неинтересно…

– С легким паром! – улыбнулась Арина Антоновна. – Август в Москве просидишь или куда-то поедешь?

– Послезавтра – на Черное море!

– Это хорошо. А я вот на Черном море никогда не была.

– Как это так? – изумился я.

– А вот так, – вздохнула вахтерша. – Но какие наши годы? Съезжу еще!

5. Адмиралиссимус

Когда я вышел из дежурки, на улице уже совсем стемнело, на черном небе выступили бледные звезды. Смятая луна плыла сквозь мутное облако. Над Казанкой шатались белые тени прожекторов. С путей доносились шипение и свист паровозов. Подул ночной ветер, показавшийся мне после горячего душа пронзительно-холодным.

Во дворе, из-за выступа, все еще слышался стук костяшек и нарастающая ругань. Значит, скоро рассорятся и разойдутся. Почему-то игра в домино чаще всего заканчивалась шумной сварой. На лестничной площадке стояла в запахнутом легком халате Светка Комкова и томно курила. Значит, все-таки вернулась из своего Баку! Прав был Тимофеич, прав! Увидев меня, она, подмигнула, лукаво улыбнувшись и пустив струйку дыма в мою сторону, но я, стараясь не смотреть на соседку, проскочил мимо, даже не поздоровавшись. Фу-у-у! Кажется, на этот раз обошлось…

Лида закончила с постирушкой и теперь снова сидела, склонившись над моими заношенными техасами. На столе стояла круглая жестяная коробка, в ней у нас хранятся швейные принадлежности. Телевизор был выключен, зато работало радио, и артистка низким грудным голосом рокотала:

Черноокая казачка подковала мне коня.

Серебро с меня спросила, труд недорого ценя…

Странная все-таки песня, хотя передают ее чуть ли не каждый день! Сначала кавалерист, наверное буденновец, заставляет женщину выполнить чисто мужскую работу (например, я ни разу не видел, чтобы какая-нибудь тетя прибивала молотком каблуки к ботинкам), а потом он никак не вспомнит ее имя: «Маша, Зина, Даша,