Родники рождаются в горах - Фазу Гамзатовна Алиева

— Баркала, баркала, гость, хоть ты догадался заменить старика, — Хирач довольный отошел в сторону.

— Твой язык не только заставит работать гостя, но змею выманит из норы! Не зря ты всех поучаешь, — засмеялась Киликай. — Ловко работаешь языком.

— Правду говорят: если язык у тебя медоточивый, руки и ноги отдыхают! — вмешалась Патимат.

— У него и во время работы криков «бери», «подавай» больше, чем камней в руках, — усмехнулся учитель Мухтар, работавший вместе с другими.

— Трудитесь, молодежь, работайте, если хотите долго жить! Вы же слышали, это говорил сам собственный мухбир газеты, — с этими словами Хирач достал из кармана кисет с табаком.

— Только не говорил он, дядя Хирач, что курение продлевает жизнь! — заметил шофер колхоза Салим.

— Говорил мухбир очень долго, но Хайрулаг зарезал его без ножа, — сказал Хирач, выдыхая дым.

— Как он его зарезал? — спросил Ахмедгаджи, повернувшись к Хирачу.

— Не задерживай, передавай камень. Из слов Хирача стену не построишь! — съязвил учитель Мухтар.

— Пусть, дети мои, и гость послушает. В тот день весь аул вышел в сад, абрикосы поспели. И вдруг появился один железный лом. На груди торчит машина, которая фотографирует. Пришел. У него не было для нас «асалам-улейкум», и у нас тоже — «ва алейкум салам». Я, говорит, собственный мухбир газеты, хочу видеть самых старых людей аула. «Я самый старый человек аула», — вышел, держа в руках полную корзину абрикосов, Асадулаг.

«Дедушка, сколько тебе лет?» — спросил мухбир.

«Валлах, это сто первое лето жизни», — ответил Асадулаг.

«Что же ты делал для продления жизни?»

«Не знаю! Ничего не делал».

«Курил, дедушка?»

«Никогда!»

«Водку пил?»

«Даже не пробовал».

«Слышите?» — обрадовался мухбир. — Курение и спиртные напитки — враги долгой жизни. — Записал на бумаге. И в тот же момент из-за деревьев появился с огромной корзиной на плечах Хайрулаг — брат Асадулага. «Вот идет мой старший брат. Поговори с ним», — сказал Асадулаг и скрылся за деревьями. «Старший брат?!» — удивился мухбир и стал задавать Хайрулагу тоже вопросы. Хайрулаг ему ответил: «Валлах, друг, где можно было — и бокал опорожнял, захотелось — и покурил и за девушками бегал до дырок в чарыках. Но в моем сердце не было трех червей, которые потихоньку съедают сердце человека: зависти, ревности и лени. Никакой работы я не боялся. А если слышал за горой веселье, спешил туда. Ни одному человеку не причинял зла, равного даже чечевичному зернышку. Если у друга радость, я радовался ей, как своей, и чужое горе оплакивал, как свое. И семья у меня хорошая. Никогда мы не ссорились! Вот поэтому я прожил сто десять лет и думаю столько же прожить!»

— Ну и что же дальше? — спросил Ибрагим.

— Что дальше? — Хирач расхохотался. — Хайрулаг не даст мне соврать, мухбир, пожав плечами, удалился, а Хайрулаг продолжал собирать абрикосы.

«Зависть, ревность, лень, — пронеслось в голове Ибрагима. — Правильно сказал Хайрулаг, от них сжимается сердце, а широкий мир кажется узкой щелью».

— Ревность? — спросила Ажакарун, опорожняя корзину. — Не такая уж красавица Киликай, чтобы Хайрулаг должен был ее ревновать!

— А ревнуют не только красавиц, — живо отозвался Хайрулаг. — Ревность зависит от дурости мужа. Любит тебя жена, пусть остается с тобой. Не любит, предоставь ей свободу. Любить и уважать силой не заставишь, угрозами не запретишь, — он прикурил у Хирача.

«Вах, откуда они все догадываются, что в моем сердце?» — недоумевал Ибрагим. «Любить и уважать силой не заставишь, угрозами не запретишь. Ревность зависит от дурости мужа». Так или иначе, но Ибрагиму стало легче. Сердце затихло, как мельница, когда река меняет русло. Горе уходило от него вместе с камнями, которые он брал у одного и передавал другому.

— Иях, иях, Хаджимурад, что ты делаешь? Что ты высек на камне? — услышал Ибрагим голос Жамалудина, стоящего на лестнице и укладывающего камни на самом верху будущего дома.

— Отец, все готово, — снизу крикнул Хаджимурад.

Жамалудин не спеша спустился, взял камень у сына и принялся рассматривать. Другие, бросив работу, тоже подошли поближе.

— Вижу, — сказал Жамалудин, приподняв левую бровь.

Хаджимурад знал, что отец приподнимает бровь только в том случае, если чем-нибудь очень доволен.

— Покажи мне, — попросил подошедший Хирач.

Жамалудин отдал камень Хаджимураду и так же спокойно, как спустился, поднялся по лестнице и продолжал кладку стены.

Хирач рассматривал работу Хаджимурада.

— Машаллах, машаллах, рука сына не отстает от руки отца, — сказал он, захлебываясь от восторга. — Жамалудин, ты заметил: Хаджимурад украсил ваш родовой герб! Пятиконечная звезда опирается лучами на молот.

— Я… — начал было Хаджимурад, но Жамалудин закашлялся, и сын его покраснел и замолчал.

Жамалудин радовался тому, что люди хвалили сына, но как будто ничего не слышал. Хорошо знающий характер прославленного каменщика, Хирач видел — Жамалудин снова приподнял бровь…

— Говорят, что не орошенный знанием ум приносит вялые плоды, — сказал школьный сторож. — Ни Жамалудину, ни нам не суждено было учиться. А руки наших ученых детей должны работать лучше наших. Их учат сначала в школах, потом в институтах.

Хайрулаг протер усталые глаза и внимательно осмотрел камень, который сын Жамалудина все еще держал в руках.

— Валлах, хорошо придумал Хаджимурад: украсил герб звездой. Давно надо было самому Жамалудину додуматься. — Хайрулаг хитро прищурился.

— Да вот не догадался! — откликнулся Жамалудин, стараясь не выдавать голосом радость и гордость за сына.

«Этим молотком и долотом продолбил Хаджимурад тропинку к сердцу Шарифат. Своим мастерством прельстил он ее», — подумал Ибрагим. Он ни разу не взглянул на камень. Теперь уже неудобно было остаться безучастным, и он тоже стал рассматривать работу Хаджимурада.

— Отец обычно сам высекал наш родовой герб. На этот раз разрешил мне. Я долго просил у него, — делился Хаджимурад с Ибрагимом своей радостью. Хаджимурад понимал: Ибрагим не любит его, но не показывал вида, что догадывается об этом. — Я боялся: отцу не понравится, что я немного изменил герб. Добавил звезду. Я думаю…

Жамалудин громко закашлялся. Хаджимурад вздохнул и замолчал. «Опять я расхвастался».

Ибрагим вернулся к прерванной работе и брался только за самые тяжелые, под силу, пожалуй, двоим, камни. Он хотел показать Хаджимураду, на что он способен!

— Хватит! — распорядился Хайрулаг. — Раньше был обычай: гость живет у тебя три дня, ты даже имени его не спрашиваешь, не то чтобы работать заставить! А через три дня с ним вели разговор как с равноправным членом семьи.

— Ибрагим не гость, он — друг! — сказал Хаджимурад.

— Разве друга так принимают? Он перевалил гору пешком. Об этом говорит слой пыли на его ботинках.

Хаджимурад взял с камня пиджак Ибрагима — отдал хозяину.

— Я виноват! Но не совсем. Попал-то он к нам в ответственный день, когда мы