Серия "Афган. Чечня, Локальные войны-2". Компиляция. Книги 1-28 (СИ) - Пиков Николай Ильич

— Что ты ему сказал?

Дмитрий, как пленку в магнитофоне, провернул назад разговор и мысленно ахнул. Уж чего-чего, а так обидеть командира, да еще публично, он не хотел. Пришлось срочно оправдываться, ссылаться на жару, усталость и все еще плохое знание языка. Командир понял, что злого умысла в прозвучавшем предложении не было, и сам попросил Дмитрия перевести Владимиру Ивановичу злополучную фразу на русский, чтобы вместе посмеяться над курьезом.

VI

Время катилось к концу лета. Нарастала тревога. Все чаще летчики кандагарского авиаполка на своих стареньких «МиГах» поднимались в воздух не для отработки учебных задач, а для умиротворения пуштунских племен, отказавших в лояльности новой власти. Прибыла еще одна партия военных советников с двумя переводчиками. Тем же самолетом в Кандагар для ориентирования и постановки новых задач прилетел представитель главного военного советника.

Аппаратчик в звании полковника был одним из тех редких людей, которые, занимая собачьи должности, умеют не перегибать без нужды палку и по-доброму работать с людьми, не ущемляя их достоинства. Поэтому в Кабуле Дмитрий Харитонович, так звали полковника, пользовался всеобщим уважением, но особо почитался холостыми переводчиками, которым он часто спускал юные шалости, в том числе походы налево к девчонкам из других контрактов или, хуже того, к демократкам из представительств государств соцлагеря. А за моральным обликом советского человека за границей тогда следили строго. И за меньшие провинности можно было в 24 часа вылететь из страны с билетом в один конец.

Здесь же, в Кандагаре, Харитонович, выступая перед советскими военными, напустил жути, расписывая в красках сложную ситуацию в стране пребывания, которая характеризовалась, по его словам, «крайним обострением противоречий между новой властью и отжившей феодально-клерикальной верхушкой, мобилизацией внутренней реакции и международного империализма на борьбу с прогрессивным левым режимом, настоятельной необходимостью грудью встать на защиту революционных завоеваний братского народа». Общее впечатление приближающейся грозы усиливало и то, что правая рука столичного гостя безжизненно висела на перекинутом через шею черном платке. По рядам пополз слушок — бандитская пуля. Вдохновленные и речью, и героическим обликом высокого начальства, советники заверили его в своей готовности до конца выполнить интернациональный долг, пожаловались на некоторые объективные трудности, в том числе на отсутствие оперативной информации по обстановке из центра, и разошлись по рабочим местам.

После совещания Харитонович подошел к Дмитрию:

— Ну, как ты здесь, в провинции, не заскучал?

— Некогда. Работы много, — слукавил Дмитрий и, чтобы не врать дальше, спросил: — Что у вас с рукой?

— Да я оказался первым и, дай-то бог, останусь единственным советским, пострадавшим от Апрельской революции. Последнее время много мотались с главным по инстанциям, налаживали контакты с новыми чиновниками. Так меня в Министерстве обороны шандарахнуло тяжелой дверью на пружине. Окликнули не вовремя. Я и зазевался, руку сломал.

— Почему же тогда вас в командировку послали? — удивился Дмитрий. — Есть же у главного и другие замы.

— Ты знаешь, — посерьезнел Дмитрий Харитонович, — все как-то очень быстро изменилось. Помнишь, раньше говорили: «Курица — не птица, Афганистан — не заграница». Жили спокойно, работали спокойно, как дома, без героики. А сейчас все в суете — революция, классовая борьба, братская помощь! Москва давит: не оплошайте, не упустите момент, не дайте скатиться новым властям вправо! Вот и мечемся все, демонстрируем свою самоотверженность и высокую сознательность.

Харитонович замолчал. Потом вдруг, что-то вспомнив, спросил:

— Ты чем после обеда занят?

— Учение у нас, батальонное. Давно готовили. Выезжаем на местность, чтобы вечером, когда жара спадет, горку взять, — ответил Дмитрий.

— Слушай! Я тут, с этой рукой, совершенно беспомощным стал. Рубашку стянуть не могу.

У меня по плану сегодня еще переговоры с командиром корпуса и ужин с ним. Переводчик, сам понимаешь, не нужен, он русский знает. Но потом, ночевать-то в резиденции буду, хотелось, чтобы кто-нибудь из своих рядом был. Ты не смог бы со мной остаться? — как-то совсем не по-начальственному попросил Харитонович.

— Конечно, — сказал Дмитрий, обрадовавшись, что может чем-то помочь тезке, которого уважал не меньше своих собратьев-переводчиков. — Вот только с моим старшим договориться нужно.

— Ну, это не проблема, — улыбнулся Дмитрий Харитонович. — Я ведь здесь влиятельная столичная штучка, уговорю. А на учение смотается кто-нибудь из тех новых переводчиков, что со мной прилетели. Заодно и оботрется.

Такой удачи Дмитрий просто не ожидал. Ему не очень-то хотелось трястись по жаре в машине, следуя в составе армейской колонны в район учения. Провести это время в прохладной резиденции было бы гораздо приятнее. Тем более что предстояли переговоры с генерал-губернатором. Дмитрий прежде почти не общался с ним, может быть, потому, что генерал Фарук хорошо знал русский и предпочитал не прибегать к помощи переводчиков. Но сам Фарук был интересен Дмитрию по многим причинам. Во-первых, он был одним из тех редких генералов прежнего режима, сохранивших высокое положение при новой власти. Почему? Во-вторых, поговаривали, что он весьма образован, умен и хорош как собеседник. И, в-третьих, Фарук производил впечатление человека как бы без национальности, совмещая в себе и решительность русского военного, и деловитость американца, и пунктуальность немца, и аристократизм и светский шарм француза. Казалось, что от уроженца Востока в нем оставалась только внешность да, как поговаривали, пристрастие к национальной афганской кухне.

Всю вторую половину дня Дмитрий работал как секретарь: доставал из пухлого портфеля и раскладывал карты, схемы и планы, записывал за Фаруком пожелания к советской стороне по вопросам военного и военно-технического сотрудничества, делал по просьбе Дмитрия Харитоновича другие пометки по ходу переговоров.

Несколько раз прерывались на чай, который подавали прямо в кабинет, обставленный великолепной английской мебелью, привезенной, вероятно, еще из колониальной Индии. Чай у Фарука был замечательный, соединявший в себе крепость и терпкость цейлонского с тонким ароматом китайского. Пили его с традиционными афганскими сладостями — фисташками в сахаре. За чаем Дмитрий Харитонович спросил Фарука, как тому удается занимать одновременно две такие разные должности — военного и гражданского чиновника.

— Просто, — ответил Фарук. — До обеда работаю командиром корпуса, после — губернатором провинции. Сегодня исключение. А вот ночью — еще и главным полицейским. Ловим бандитов. Нынче их в городе в избытке. Поэтому каждый вечер, после наступления темноты, блокируем один из районов и чистим его. Выезжаю с войсками сам.

Каких бандитов ловят, Фарук не уточнил. То ли уголовников, то ли противников режима. Или тех и других. Кандагар и до апрельского переворота имел в Афганистане репутацию бандитского города.

За чаем Фарук рассказал немного о себе. Он действительно был весьма образован. Окончил престижный лицей «Хабибия» в Кабуле, учился в военном училище в Индии, на курсах в Египте и Турции, потом — в советской военной академии. Каждый выезд за границу добавлял ему знание нового языка. Кроме пушту и дари, Фарук говорил на английском, французском, арабском, турецком, русском и, как выяснилось позже, еще и на урду. Державшийся просто генерал рассказал, что знанием многих языков он обязан не только обязательным курсам, которые предваряют учебу за границей, но и добрым девушкам, большим поклонником которых он был, а они непременно отвечали ему взаимностью. Где бы он ни учился, он всегда находил время для общения с местными красавицами, которые и оттачивали его разговорные навыки. Советские девушки, в память о которых Фарук сохранял целый альбом фотографий, постарались на славу, по-русски генерал говорил почти без акцента.