Всемирная история без комплексов и стереотипов. Том 1 - Валерий Гитин

Когда блюдо обошло собравшихся и вернулось к священнику, на нем оказалось двадцать десятидолларовых купюр и одна пятидолларовая с запиской: «Пять долларов принесу завтра».

Ну, здесь хоть угрожала перспектива огласки греха, но платить просто так, за неизвестно кем подписанную справку о том, что ее предъявитель отныне не мерзавец, не прелюбодей и не мошенник… Впрочем, а если такая справка подписана не неизвестно кем, а известно кем, что это меняет?

Пока что она, Церковь, диктовала свои условия многим сильным мира сего, а слабых того же мира подавляла, устрашала, впечатляла до обалдения величественными соборами, торжественными мессами, крестными ходами и т.п. Западноевропейская культурная традиция нашла свое воплощение в знаменитых готических храмах, глядя на которые, проникаешься величием человеческого творчества, перед которым отходят на задний план индульгенции, церковные судилища и костры инквизиции.

Собор Парижской Богоматери, Шартрский собор, Амьенский собор, Реймский, Кельнский, Страсбургский, Миланский. А кто помнит тех инквизиторов?

Очень важно, правда, учитывая уроки тех эпох, не допустить новых аутодафе, новых святейших трибуналов, но, если по правде, кто может остановить тех, кто изучает Историю лишь с целью трансформирования ее мерзостей в современные политические программы и формы управления людьми, которые отличаются от животных прежде всего тем, что животных охватывает безумная паника, дикий страх от зрелища насильственной смерти их собрата, а люди, густо заполнив городскую площадь, с огромным воодушевлением глазеют на казнь себе подобного…

Это было всегда и всегда будет. Люди не меняются. Меняются лишь декорации, техника, мода, но никак не характер человеческий…

КСТАТИ:

«Утверждать, что социальный прогресс производит нравственность, все равно, что утверждать, что постройка печей производит тепло».

Лев Толстой

Тем не менее Город строил печи, соборы, ратуши, биржи, больницы, университеты, суды — все необходимое для жизни вне зависимости от ее нравственной окраски или идеологической направленности. Целью жизни прежде всего является сама жизнь.

И она всегда, при любых обстоятельствах побеждала рукотворную анти-жизнь без оглядки на какие бы то ни было традиции, правила и стереотипы.

Искусство очень медленно, но все-таки освобождается от мертвящих догм ненавистников живой человеческой плоти. В готических статуях уже просматриваются под тяжелыми складками одежды выпуклости тела, а лица отражают уже не только скорбную готовность до самозабвения служить отцу небесному, отринув все то, для чего Он, собственно, и сотворил всех нас…

Картины духовного содержания уже соседствуют с полотнами, на которых радуются жизни вполне реальные люди, радуются пока что несмело, в процессе лишь трудовой деятельности, но все же радуются!

Литература воспевала подвиги рыцарей, их верность долгу, любовь к Прекрасной даме и благородство на грани полного самоотречения.

Именно тогда родился прекрасный рыцарский девиз: «Шпагу — королю, сердце — даме, честь — никому!»

Жизнь была яркой, что и говорить. Театральные постановки, рыцарские турниры, карнавалы — звонкие прелести городской жизни, отвлекающие от страха перед инквизицией, от войн, эпидемий, сточных канав на узеньких улочках, от огромных крыс, разгуливающих спокойно и с достоинством, совсем как хозяева Города…

А может быть, это и были хозяева Города, только уже после реинкарнации, кто знает. А впрочем, какая разница? Видимо, этим вершителям судеб нечего было сказать миру и нечего было оставить после себя, кроме золота, которое растрачивают алчные наследники, кроме стереотипов мышления, которые живут только за счет массовой ксенофобии, и кроме переполненных нужников, как заметил в свое время нестандартный Леонардо да Винчи. Вот их сущность и воплотилась в этих бурых длиннохвостых грызунов, которые так нагло разгуливают по улицам, не уступая дорогу не только простым смертным, но и самому Данте. Божественному Данте, задумчиво бредущему улицами Флоренции, его родного города, очага прекрасного человеческого творчества, раздираемого на части алчными политиканами.

Великий поэт примкнул к антипапской партии, руководствуясь исключительно велением сердца, но вскоре эта партия оказалась разгромленной, и он был изгнан из Флоренции.

Он навсегда остался скитальцем, которому не нашлось места ни в одном из Городов, которые могли бы оправдать свое существование только лишь тем, что им оказал честь своим присутствием Данте Алигьери.

Это был выдающийся поэт всего христианского мира, создавший целый ряд прекрасных поэтических произведений, философских трактатов и непревзойденный шедевр — «Божественную комедию».

Влюбленный Данте

В этой поэме Данте изображает путешествие по трем царствам потустороннего мира: через пропасть ада («Ад»), через гору покаяния («Чистилище») и через райские кущи («Рай»). Это грандиозное эпическое полотно, аллегорически отражающее вполне земную жизнь, со всеми ее проблемами, радостями и горестями, Добром и Злом, величественную, низменную и прекрасную во всех своих ипостасях.

ИЛЛЮСТРАЦИЯ:

Там вздохи, плач и исступленный крикВ беззвездной тьме звучали так ужасно,Что поначалу я в слезах поник.Смесь всех наречий, говор многогласный,Слова, в которых боль, и гнев, и страх,Плесканье рук, и вопль, и хрип неясныйСливались в гул, без времени, в векахКружащийся во мгле неозаренной.Как бурным вихрем возмущенный прах.И я, с главою, ужасом стесненной,«Чей это крик? — едва спросить посмел, —Какой толпы, страданьем побежденной?»И вождь в ответ: «То горестный уделТех жалких душ, что прожили, не знаяНи славы, ни позора смертных дел.И с ними ангелов дурная стая,Что, не восстав, была и не вернаВсевышнему, средину соблюдая.Их свергло небо, не терпя пятна;И пропасть Ада их не принимает,Иначе возгордилась бы вина.

Данте Алигьери. «Божественная комедия»

«Иначе возгордилась бы вина…» Хорошо сказано. Описывая жестокое отребье, которое правило нашими предками (а нами — нет?), я очень хочу подыскать такие слова, чтобы не возгордилась вина грандиозностью своей алчности, жестокости или вероломства. Нет, этого нельзя допускать. Только омерзение, только холодное презрение, никаких сильных чувств. Они этого не достойны…

КСТАТИ:

«Да и откуда взял Данте материал для своего ада, как не из нашего действительного мира?

И тем не менее получился весьма порядочный ад. Когда же, наоборот, перед ним возникла задача изображения небес и их блаженства, то он оказался в неодолимом затруднении, именно потому, что наш мир не дает материала ни для чего подобного».

Артур Шопенгауэр

А еще Данте запечатлен Историей в связи с его великой, непобедимой любовью к женщине, звавшейся Беатриче. Он обессмертил эту любовь в своих стихах, способных облагородить и не столь высокие душевные порывы. А может быть, напротив, душевные порывы облагораживают стихи да и вообще все, что делает человек в своей земной жизни… Так-то оно так, но ведь порывы бывают разными…

Еще один великий флорентиец — Франческо Петрарка (1304—1374 гг.), поэт, певец любви к прекрасной Лауре, автор изысканной и вместе с тем вполне трезвой поэзии, острослов, философ и безумно смелый одиночка, бросавший вызов обществу, которое вовсе не общество, а всего лишь рассеявшаяся по городу толпа…

КСТАТИ:

«Нехватка придает достоинства вещам: будь земля на каждом шагу усеяна жемчугом — его начнут топтать, как гальку; покрой бальзамовым деревом все горные склоны — бальзам станет плебейской жидкостью; у всех вещей с увеличением их числа и массы падает цена. И наоборот, от нехватки самые низменные вещи бывали драгоценными: так среди жаждущих песков Ливии чуточка влаги в руках римского полководца Вызывала всеобщую зависть; так при осаде Казилина в цене было безобразное животное — крыса; и что превосходит всякий род безобразия — подлейшие люди часто расцветали из-за одного отсутствия мужей… примеров не привожу, потому что перо отказывается выводить гадкие имена, да и нужны ли примеры?»

Франческо Петрарка. «Письмо к потомкам»

Примеров, конечно, не занимать. И гадких имен вполне хватает на скрижалях Истории, и, может быть, именно поэтому так часты случаи бурного роста цен на крыс в городах эпохи Средневековья.

Беспредел

Примерно к концу XII века степи Монголии стали колыбелью страшной силы — непроизводительной, дикой, алчной и неуемной, которая представила угрозу человеческой цивилизации как Запада, так и Востока.