Познание России. Заветные мысли (сборник) - Дмитрий Менделеев

Университет в Санкт-Петербурге. Гравюра XIX в.

Прожив большое их число в близкой связи со студенчеством Петербургского университета (потому что тогда я жил подле химической лаборатории, где работало много студентов, и я был с ними в постоянном общении), я имел немало случаев убедиться в том, что «чувства добрые», господствовавшие в то время в студенчестве, побуждали их еще в большей мере, чем бывает всегда, к взаимному общению и соглашению, но исходов для этой надобности было чрезвычайно мало. Главное же, что считаю долгом сообщить здесь, состоит в том, что я получил подлинные убеждения в возникновении беспорядков не под влиянием этого стремления к общению, а под влияниями совершенно посторонними, даже говорю с уверенностью, под влияниями, совершенно чуждыми России и пришедшими из-за границы, где в то время еще больше, чем теперь, много было организованных сил, стремившихся, во-первых, приостановить явный прогресс, начавшийся в нашей стране, и, во-вторых, желающих сосредоточить все внимание России на внутренних беспорядках, чтобы отвлечь ее этим путем от вмешательства во внешние европейские события, среди которых тогда больше всего имели значение политические объединения Италии и особенно Германии, усиление мирового могущества Англии и возбуждение социалистических и коммунистических начал во всей Западной Европе. Все дела этого ряда тогда, несомненно, имели организацию и представителей ее в виде властных лиц, подобных Бисмаркам и Кавурам, а такие организаторы должны были помнить и сознавать, что голос России был одним из решающих в памятные эпохи Священного союза и 1848 года. Чтобы действовать свободнее, увереннее и надежнее, надо было во что бы то ни стало устранить какое бы то ни было вмешательство России; война с нею могла стоить сотни миллионов, возбуждение в ней внутренних беспорядков могло стоить очень дешево, да еще под знаменем либерализма, который сам проявлен Россией. Вот и решили разумные и расчетливые люди, стремящиеся к определенным целям, вызывать в России всеми способами внутренние неурядицы, покушения на императора-освободителя и всякого рода препятствия на пути русского прогресса. Утверждаю так в особенности по многим наблюдениям, бывшим для этого как у меня самого, так и у многих из профессоров Петербургского университета.

Расскажу об одном случае, бывшем лично со мною. Между многими студентами старших курсов, занимавшимися под моим руководством в химической лаборатории Петербургского университета, был один, которого назвать фамилию еще нельзя, потому что он еще жив и действует; его я обозначаю буквой «А». Это был образованнейший во многих отношениях человек, видный, красноречивый и влиятельный в студенческой среде, отчего его выбирали очень часто председателем дозволенных и недозволенных сходок, как мы все тогда знали. Так называемыми либеральными началами или порывами он был проникнут вполне, но был в то же время истинно русским человеком и, говоря по-французски, лояльным, противником всякого рода незаконных, а тем паче предосудительных мер всякого рода, т. е., как тогда говорили, был умеренным либералом. Он часто откровенно излагал проникающие его мысли и вообще был, как говорится, экспансивен, так что от него зачастую можно было узнавать многое совершающееся в студенческой среде. Он вел у меня в лаборатории одну специальную работу, и мне приходилось с ним часто оставаться часами, причем входить в беседу, нередко обращавшуюся на предмет всеобщей тогда заботы о благе университета. В одной из таких бесед А. рассказал мне о том, что в студенческой среде стали зарождаться своего рода подозрения относительно искренности участия некоторых деятелей сходок на основании того, что они возбуждали не столько своими открытыми речами на явных сходках, сколько закулисным влиянием на лиц пылких, но мало развитых. Такие лица, говорил А., не только не выступали сами, а толкали других, но и всегда прятались за них, т. е. действовали так, как действуют подставные заинтересованные возбудители. Как А., так и его благоразумные товарищи подозревали этих лиц как подосланных полицией для возбуждения беспорядков, и некоторые втихомолку согласились проследить и уличить их. В этом намерении они дошли до того, что, называясь их именами, стали получать от университетского швейцара письма на их имя, вскрывать их и читать, а потом, закрыв как следует, передавали их по адресу, зная, что следы вскрытия объяснялись получателями вмешательством тайной полиции. Но она была на этот случай товарищеская, и А., как один из вожаков, читал многие такие письма. Вот он-то и передал мне, что многие из этих писем были заграничного происхождения, не от русских эмигрантов, а от неизвестных, никогда не подписывающихся лиц, несомненно, выдававших возбудителям немалые денежные пособия именно для цели возбуждения. Убедившись в этом, единомышленники А. дошли до полного реального доказательства получения указанными лицами денежных средств из-за границы, но откуда они получаются, при всех стараниях юные исследователи не могли разобрать, и хотя из-за этого стали отстраняться от руководительства, но, конечно, не выдали имен, хотя, как говорил А., одного такого втихомолку вздули во все корки.

Для меня рисуется здесь дело в том виде, что недостаток, или, правильнее, недозволенность, открытого общения, в котором молодежь нуждается и которое естественно происходит в закрытых учебных заведениях, повела к возможности влияния закрытых общений и к распространению при помощи их неладных или даже преступных возбуждений. Не только я сам, но и многие из моих сотоварищей-профессоров, зная об этом, много раз сообщали узнанное такому влиятельному лицу, каким был граф Д. А. Толстой, тогда министр внутренних дел, но из этих сообщений никаких не вытекало надлежащих последствии, я думаю, прежде всего потому, что сомневались в самой нашей искренности. Это я говорю теперь в печати, потому что мне думается найти для всего этого причину в каком-то следе злорадства, вызывавшегося тогда, во времена освободительных реформ, в кругах, действительно желавших только мер ретроградного свойства и только поворота назад, за что много заплатили наши высшие учебные заведения и все наше просвещение. Сущность дела сводится к тому, что студентам высших учебных заведений нельзя обходиться без взаимного общения, и там, где никогда, сколько я знаю, студенческих беспорядков, более или менее носящих политический оттенок, не было, например, в Англии, Швеции, Голландии и Германии, студенческого общения не избегают, а, напротив того, всемерно поощряют. В Англии это достигается при помощи колледжей или общежитий, где студенты живут совместно и составляют вполне отдельную семью со своими отдельными преданиями, приемами и даже соперничеством с другими колледжами. В Голландии, Швеции, Германии и тому подобных странах, где студенческий быт совершенно своеобразен, взаимное общение достигается при помощи отдельных корпораций, более или менее напоминающих запрещаемые у нас землячества и направляющихся иногда в стороны, до того чуждые университетским началам, что в Гейдельберге в 1860 г., когда я там был, существовала корпорация, при вступлении в которую требовалось условие во все время пребывания в составе корпорации не посещать университетских лекций. Свое удовлетворение дают студентам даже и такие уродливые корпорации, назначаемые преимущественно для кутежей и спортов всякого рода.

У нас господствует предубеждение против корпоративного начала в студенчестве преимущественно ввиду таких исключительных уродств, забывая при этом, что большинство корпораций назначается для взаимной помощи студентов, для удовлетворения их потребности в общении и, что всего важнее, для сложения самостоятельных начал, которые затем проводятся в жизни. На основании соображений, здесь более или менее выступивших в намеках, я не только склоняюсь в пользу открытых студенческих корпораций, но и в пользу закрытых учебных заведений, где взаимное общение студентов наиболее может быть развито, и полагаю, что господствующие ныне в правительстве и литературе предубеждения против корпоративного начала и закрытых учебных заведений чрезвычайно вредят успехам нашего высшего образования. Теперь, когда мне уже минуло 70 лет, я только с великой благодарностью вспоминаю то влияние, которое произвело на меня пятилетнее пребывание в закрытом учебном заведении с товарищами, оставшимися на всю жизнь друзьями и, я думаю, единомышленниками.

Итак, я со своей стороны желаю, чтобы необходимое для России высшее учебное заведение, приготовляющее учителей гимназий, а среди них и будущих профессоров, было закрытым, т. е. давало бы своим воспитанникам не только лекции, библиотеки, лаборатории и т. п., но и помещение для жизни, стол, одежду и все прочее, потому что только при этом условии, возможно, по моему мнению, достичь того, чтобы у нас родились свои Платоны и Невтоны, о которых так мечтал Ломоносов. Конечно, это условие не первостепенное, не самое важное, каким я считаю подбор профессоров такого высшего института наставников, но помимо него, в особенности при условиях современной шаткости понятий, для меня немыслимо получение того большого количества преданных делу наставников, которое необходимо России, если она вступит в эпоху действительного убеждения о необходимости широкого высшего образования, так как его при незначительном количестве и случайном качестве преподавателей достичь мне кажется маловероятным.