Разрыв-трава. Не поле перейти - Исай Калистратович Калашников

не своя. Поговаривают, Павел Александрович потерялся. Неужели правда?

Шум становился сильнее. Устинья остановилась.

– Ополоумели вы, что ли, бабы! Всем сподряд угодить никак невозможно.

Из столярки вышел Игнат, послушал крики, сокрушенно покачал головой. Устинья взглянула на него, как бы спрашивая совета. Игнат, она знала, лучше, чем кто-либо, сумеет помочь ей.

– Зря спорите, бабы, – сказал он. – Ни другой сбруи, ни других плугов нету. Так что и говорить не о чем. А чтобы никому обиды не было, киньте жребий.

Бабы замолчали, переглянулись. Устинья спросила:

– Согласные?

Никто не возражал, и Устинья, разорвав тетрадный лист, на каждом клочке поставила порядковый номер плуга, скатала бумажки, высыпала в шапку Игната.

– Ну, тяните. И чтобы потом без обиды. Уговорились?

Во двор вкатился председательский шарабан. Еремей Саввич кинул вожжи Нюрке Акинфеевой, подошел к Устинье, заглянул в шапку:

– Это что такое?

– Плуги распределяем. Сбрую.

Еремей Саввич неодобрительно хмыкнул, бросил:

– Прекрати!

– Это почему же?

– Не задавай пустых вопросов. Нигде так не делается. Таким манером лучшие плуги и лошади попадут в руки лодырей, разгильдяев и злостных буксырщиков.

– У нас лодырей и разгильдяев нет! – вспыхнула Устинья. – А буксырщики – все. – Встряхнула шапку. – Подходите, бабоньки.

– А я говорю: прекрати! – возвысил голос Еремей Саввич. – Безобразие развела. До меня донеслось, что ваша бригада буксырила организованным порядком. Так это или нет?

– Так, Еремей Саввич.

– Ага, ясно. Товарищи бабы, обращаюсь к вам. Давала бригадир Родионова разрешение буксырить?

Лицо председателя наливалось свекольным соком, давно не бритая борода щетинилась. «Ежик, ну чистый ежик!» – подумала Устинья, и ей стало смешно.

– Ты ко мне обращайся, Еремей Саввич. Не отпираюсь – давала. Ну и что?

– Вот как – ну и что! Подрыв политики колхозного строительства в тяжелое военное время – вот что. Снимаю тебя с бригадирства с этой самой минуты!

Игнат подошел к председателю, негромко попросил:

– Обожди-ка, Еремей Саввич, зачем горячка такая. Рассуди лучше по-мужичьи. Хлеб, который на полях оставался, где он? Скотиной потравлен, птицей поклеван. Скажи спасибо бабам и Устинье Васильевне, что хоть малую часть сумели собрать. И другое… Один, без правления ты не можешь снять Устинью Васильевну с бригадиров.

– Твоего дела тут нет! Тебе, Игнат Назарыч, лучше помолчать. Твой братец сильно разговорчивый был – где он? – Еремей Саввич отвернулся от Игната. – Товарищи бабы, плуги и все прочее распределю сам. А бригадира вам дадим другого. – Он быстро пошел вдоль ряда плугов.

– А ты у нас спроси – нужен нам другой бригадир? – крикнула ему вслед Прасковья Носкова.

– Никого другого нам не надо! – подхватила Феня Белозерова.

– Что-о? – Еремей Саввич повернулся. – Кто такие речи ведет? Кто, спрашиваю.

– Не ори, никто тебя не боится! – Прасковья пренебрежительно махнула рукой. – Ну что, бабы, делим плуги по уговору?

Она подошла к Устинье, вынула из шапки бумажку, развернула:

– Шестой. Тьфу, холера! Твой, Верка, достался.

Бабы наперебой вытягивали номерки. Одни радовались, другие беззлобно поругивались. На председателя никто не обращал внимания, только Устинья время от времени стреляла в него насмешливым взглядом – что, выкусил? Он сел в шарабан, крикнул:

– За такие дела многим влетит. После обеда собираю общее собрание. Очень может быть, кое-кого из колхоза выключим.

Вешнее солнце поднялось над крутолобыми сопками, за селом на черном поле пара вскидывались и опадали воронки пыли, закрученные вихрем, от МТС ясно, отчетливо доносился рыкающий гуд тракторов – там тоже готовились к пахоте. Бабы примолкли, провожая взглядом председательский шарабан. Игнат взял из рук Устиньи шапку, надвинул на голову.

– Смотрите, бабы, плуги и сбрую. Надо будет – подлажу.

– Потом. – Прасковья Носкова села на раму плуга. – А если он взаправду, Устюха, сковырнет тебя с бригадирства?

– Ну и пусть. Очень мне нужно его бригадирство.

– А кого поставят? – спросила Верка.

– Тебя, надо думать. – Прасковья скосила на Верку глаза. – Сколько годов с Рымаревым жила? Набралась ума. Тебя даже и в председатели выдвинуть можно. Пишет он тебе что-нибудь?

– Н-нет. – Верка отвернулась.

– Куда он делся? Поди, скрылся от тебя?

– Что ему скрываться… – Верка не знала, куда деть свои большие обветренные руки, совала их в карманы телогрейки, позабыв, что они спороты и пущены на заплаты.

– Хватит, бабы, разговоры разговаривать, – сказала Устинья.

У нее было много разных дел, но работать вдруг расхотелось.

Бесцельно бродила по двору, распугивая голубей, выискивающих в трухе и соломе зерна, и думала не об угрозе Еремея Саввича, совсем о другом. Вчера пришло от Корнюхи письмо. Он писал, что живет неплохо, попал на курсы шоферов, а это куда лучше, чем мозолить спину винтовкой, кормежка неплохая, но если чего-нибудь пришлет – не откажется. Дальше шли всякие хозяйственные соображения и попреки за нерачительность. Зимой она забила корову – одну из трех. Не по силам ей держать столько, да и Назарку с Петькой одеть надо было, большие стали, выросли из своей одежонки. Корнюхе про корову долго не писала, знала, что недоволен будет. В письме он грозил: растрясешь добро, накопленное за годы, простодырая, пеняй на себя. Учил: теперь, когда трудное военное время, Петьку надо в детдом отдать, ему будет даже лучше; коров не изничтожай ни в коем разе, молоко, масло и все такое прочее скоро на вес золота пойдет, пускай в продажу, и всегда с рублем будешь; куриц побольше заводи: от продажи яиц немалую выгоду получишь; деньги на что попало не транжирь, кто знает, как жизнь повернется, но для Назарки ничего не жалей, одевай, корми хорошо, книжки, какие понадобятся, без звука покупай.

Горько и больно стало ей от этого письма. Не спросил, легко ли ей, одной, тащить все хозяйство, мать старая стала, болеет часто, за ней догляд нужен, ребята в школе учатся – помощи никакой ниоткуда нет, а тут еще колхозная работа такая, что дух перевести некогда. Эх, Корнюшка, Корнюшка, не осталось, видать, в твоем сердце ни капли теплоты и жалости, а главное – разумения человеческого.

От Корнюхи мысли перекинулись к Еремею Саввичу. Тоже разумения мало. Перенял от Стефана Ивановича привычку все нахрапом брать, но у того хоть соображение острое было, а у этого и умишко рыхлый, и грамотешка так себе. Вишь как – снимаю с бригадирства. Худо ей сделает, орясина неотесанная, от лишних забот избавив. Только вот кого поставит? Выберет кого послабее, подомнет, и плохо тогда будет всем в бригаде.

После обеда Устинья пошла в контору. У крыльца на бревнах сидели старики, бабы, грелись на солнышке, вполголоса говорили о войне, пересказывали письма с фронта. Устинья села рядом с Веркой Рымарихой. Верка была задумчивая, смотрела перед собой пустыми глазами.

– Ты чего такая? – тихо спросила Устинья. – Или весть