Хельмова дюжина красавиц (СИ) - Карина Демина

Она заставила себя быть счастливой все три дня. А в последний, перед самым маменькиным возвращением, решилась задать вопрос, который немного беспокоил…

— Про свадьбу? — Лихослав гладил шею…

…и ногти его были длинными, острыми. Евдокия перехватила руку, заставила раскрыть пальцы, и когти эти разглядывала.

— Про свадьбу… тут и выяснилось, что жениться на мне он и не собирался. Кто я такая? Купеческая дочь… и ладно бы, ежели бы за мной приданое хорошее давали… так ведь нет, маменька не в гильдии… и состояние у нее — он узнавал — не так уж велико. То ли дело дочка мэра…

…горечь и вправду ушла.

— Она и красивая… я же так, сама в руки шла… он сказал…

— Ублюдок, — Лихослав прикусил Евдокиину ладонь. Осторожно, царапнув кожу отросшими клыками.

— Пожалуй… я тогда растерялась совсем. А он, наверное, решив, что я скандалить стану, пригрозил. Мол, если вздумаю его ухаживаниям помешать, то ославит меня на весь город… мол, я сама его соблазнила… и выходит, что сама… в дом впустила… в постель.

— И ты молчала?

— Да.

Проклятый месяц, который тянулся дома. И званые вечера, балы… он, такой родной, но далекий, рядом с панночкой Агнешкой… небось, стихи читает.

Держит ее за ручку бережно.

А она, дурочка, млеет. Евдокии же хочется кричать от боли, а… она улыбается. Она умеет улыбаться, когда совсем-совсем горько.

— Если бы он заговорил, то… ему ничего не было бы. А мне одна дорога осталась бы — в монастырь, грехи замаливать…

— Чушь, — Лихослав держит так, что еще немного, и Евдокия задохнется в его объятьях. — Как его зовут?

— Тебе зачем?

— Убью.

— Прекрати… это… несерьезно.

— Это очень серьезно, Ева, — в темноте его глаза отливают тусклой болотной какой-то желтизной. — Я найду его и убью…

У нее получается вывернуться и, дотянувшись до губ, Евдокия трогает их… жесткие. И короткие, клыки пробились… полнолуние еще не скоро, а клыки уже пробились.

Наверное, он злится на того, другого…

— Я и лица-то его уже не помню. Носилась вот с обидой, а оказывается… так что, не надо убивать. Покусай лучше. Волкодлачьи укусы, помнится, плохо заживают…

Лихослав сморщил нос и брюзгливо произнес:

— Скажете тоже, панночка Евдокия… покусай. Приличные волкодлаки всякую погань в рот не тянут. У них этот рот прямо-таки не казенный…

Аргумент был веским.

И вправду… всякую погань и в рот…

— Ева…

— Да?

— Ты ведь выйдешь за меня?

— Ты же спрашивал…

— Еще спрашиваю… я ж все-таки…

— Волкодлак.

— Немного. Но таки да…

— Выйду… может, ты и волкодлак, но человек приличный.

Почему-то показалось, что Лихослав смутился.

Ушел он под утро, и Евдокия сквозь сон ощутила прикосновение губ к виску.

— Возьми, — Лихослав вложил в руку что-то твердое, круглое. — Это чтоб ты не передумала… Ева…

Евдокия хотела ответить, что ничего-то ей не надо, она и так не передумает, но соскользнула в глубокий спокойный сон. А очнувшись, обнаружила, что сжимает в кулаке кольцо.

Белый обод. Черный гладкий камень с птичьей лапой руны Вотана. Не обручальное, не наследное, но… старое и, пожалуй, дорогое.

Евдокия коснулась камня губами.

Теплый.

На сей раз от любимого дядечки пришли розы. В отличие от королевских, эти были суховаты, уже тронуты увяданием, но зато щедро обернуты несколькими слоями гофрированной бумаги.

— Какая прелесть, — не удержалась Богуслава, растирая висок. — Поклонников у вас все прибывает и прибывает…

— Это от дядечки, — Тиана нежно погладила розы, и те, потревоженные прикосновением, осыпались. — Дядечка очень за меня радый.

— Я думаю.

Богуслава убрала руку, и вновь прижала пальцы к виску.

— С вашей стороны, Тиана, очень предусмотрительно обзавестись таким… перспективным кавалером, — Ядзита вытащила белые нити, верно, собралась вышивать луну над погостом.

— Не думаю, — подала голос Габрисия, нынешним днем странно-молчаливая.

Она же следила за Богуславой, а та этой слежки и не замечала. В последние дни княжна Ястрежемска была непозволительно рассеянна.

— Отчего? — Иоланта прохаживалась по комнате, не сводя взгляда со своего отражения. — Вот станет Тиана фавориткой и заживет на широкую ногу…

Она остановилась в углу, где два зеркала отражали друг друга, и замерла, разведя руки, вытянув ножку в лиловом, расшитом бабочками, чулке.

— Чушь какая… — проронила Мазена.

После возвращения своего она держалась в стороне, наблюдая за остальными конкурсантками свысока: куда им до панночки Радомил?

— Не чушь, — Ядзита вышивала, почти не глядя на канву. — Вовсе не чушь… прогулка была? Была. И наедине они беседовали… и потом Его Высочество Тиану каждому самолично представляли…

— Чушь…

Мазена отвернулась, верно, забыв, что в Цветочном павильоне слишком много зеркал, чтобы спрятать ненависть, исказившую черты совершенного ее лица.

— И розы, — вступила в беседу Эржбета и, откинувшись на спинку кресла, мечтательно произнесла. — Ах, если бы мне принесли такую корзину…

— Мог бы прислать что-то более весомое.

— А завидовать — нехорошо, Мазена…

— И нечему, — тихо произнесла Габрисия. — Допустим, она понравилась Матеушу… что в этом хорошего?

— А что плохого? — Ядзита разложила нитки всех оттенков белого. — Жить во дворце… в роскоши… не надо думать, что есть, и что надеть… и все-то вокруг бегают, угодить стараются… Анелия — дура, если от такого отказалась…

— Анелия давно за границу уехала со своим негоциантом, — Богуслава терла висок остервенело, не замечая, что растирает нежную кожу докрасна.

— Можно подумать, она за границей кому-то нужна… этот ее…

— Негоциант…

— Негоциант, — повторила Ядзита вкусное слово. — Побалуется и выкинет прочь… и что тогда она делать станет?

— Умная женщина, — Эржбета вытащила из вазы веточку аспарагуса и теперь вертела в пальцах. — Нигде не пропадет.

— Вот и не пропадала бы дома…

— Король или негоциант — никакой разницы, — Габрисия держалась своей точки зрения. Она сидела прямо, сложив руки на коленях, и было в этой ее позе что-то неестественное, натужное. — Мы ведь не об Анелии говорим…