Разговорчики в строю № 3. Лучшее за 5 лет. - Михаил Крюков

Выпав из автомобиля, лейтенант Грозновский сгрёб в пригоршню грязного снега, кое-как протёр ботинки и, покачнувшись, пошёл на ковёр.

– Что за клоунада, товарищ лейтенант? На кого вы похожи? – надсадно орал командир Диагностическо-испытательной станции.

– Я вас сошлю в войска, в тайгу, на Колыму, к чёртовой бабушке! Вы понимаете, что такое ДИС, товарищ Грозновский?

– Дебилы И Сволочи! – захотелось ответить Виталику, но собрав волю в кулак, он промолчал и продолжал выслушивать поток площадной брани в свой адрес и в адрес всех технарей белого света.

– Ты понимаешь, что мы – самое важное подразделение в этом грёбаном городе?! Ты понимаешь, что я сорву испытания и мы все вместе будем паковать чемоданы с зимними вещами? Ты ведь, клоун сраный, знаешь, что индикаторы скачут?!

– Знаю, Андрей Владимирыч, то есть, товарищ подполковник, – начал вяло отбиваться лейтенант, старательно дыша в сторону. – Я позавчера лазал по цепям целый день. И ничего не нашёл.

– По мне, Виталий Иваныч, хоть ночуйте здесь! Я приказываю вам не покидать здания, пока причина не будет найдена. Если до завтрашнего вечера ничего не изменится, будем вызывать академию. Но тогда…

В этот момент свет на мгновение потух и появился снова. Дизель на улице заорал, а Серебров сделал страшные глаза и хлопнул по столу тяжёлой пепельницей, равномерно распределив окурки по полу кабинету.

– Е-есть, – покачнувшись, козырнул Грозновский и обнаружил, что козырёк фуражки находится сбоку.

– Иди! Я здесь тоже, и никуда не пойду. Отруби дизель! – донеслось вдогонку.

Выйдя в коридор, лейтенант почувствовал, как мерзко дрожат колени и противно бурчит нутро. Мячиком отскакивая от стен и перемещаясь зигзагом, пытался собраться с мыслями. Нащупал в кармане брюк забытую пачку мягкого «БТ», обрадовался и решил первым делом спуститься, отсечь генератор, покурить и успокоиться. Спичек не было.

– Возвращаться к Сереброву за огнём? – думал Виталик. – Нет, уж лучше съесть эту сигарету, чем опять видеть его рожу.

Кое-как спустился вниз, толкнул тяжеленную дверь и оказался на улице. Заглушил дизель. Чёрный дым уволокло ночным ветерком. Постепенно, звенящая тишина возвращалась вместе со свежим, прохладным воздухом предутренних часов. Похлопал себя по карманам, ещё раз убедившись, что спичек нет. Вдруг явственно почувствовал запах табачного дыма и, задрав нос, походкой лунатика отправился по следу.

Боец Внутренних войск на внешнем входе, завидя фигуру в ночи, торопливо затушил сигарету и вежливо поинтересовался, кто идёт.

– Дурак, – ответил Виталик.

– Кто дурак? – спросил воин.

– Ты дурак! Ты тех, кто снаружи идёт, спрашивай!

– А я и их тоже спрашиваю!

– Спички есть?

– Э-э-э, нету, тащ, – солдат обескураженно уставился на модно одетую личность, вышедшую из тени.

– Брат, ну я же видел, ты курил. Дай огоньку, уши пухнут, – миролюбиво произнёс Грозновский, еле-еле двигая языком.

– Ну, это сейчас, – чуть помедлив, ответил солдат.

Вынул из-за пазухи пачку писем, оторвал от одного из конвертов полоску бумаги, потом подошёл к электрощиту, сунул бумажку в искрогасительную камеру пакетника, взялся за рубильник, подёргал его и преподнёс лейтенанту вожделенный огонь.

Тафарель     Цветочки

В одном сибирском посёлке, выстроенном для военнослужащих близлежащей базы военно-транспортной авиации, жил-был товарищ старший техник Казулин. И был он женат на Люсе. И была у него молоденькая хорошенькая соседка по лестничной площадке. Папаня той девушки был ветераном ВТА, офицер, лётчик и всё такое.

– Люська, ты глаза-то разуй: твой напротив, к Жанке ходит, – сердечно ворковали соседушки, сидя на лавке у подъезда.

Люська не находила слов, краснела, опускала глаза и шла дальше.

В гарнизоне была красивая традиция не забывать своих ветеранов, а потому каждый год на 23 февраля им посылались подарки и поздравительные открытки. Вот и в тот день УАЗик с посылочками уже было пересёк КПП, как в свете фар закачалась фигура старшего техника Казулина. Объект был немного пьян по случаю праздника и пел песню «А нам всё равно, а нам всё равно…». УАЗик резко затормозил.

– Мужики, в город?

– В город, залезайте, товарищ капитан.

В пути выяснилось, что Казулину надо в тот же дом, что и ребяткам, и он, собственно, может и подарок передать. Поколесив немного по посёлку, машина подъехала к нужному дому, выгрузила старшего техника Казулина с коробкой конфет и букетом цветов и продолжила своею дорогой. «А нам всё равно, а нам всё равно…», – весело напевал объект, поднимаясь по лестнице.

У соседей заверещал звонок. Люся Казулина по привычке подскочила к глазку и , о боже… увидела своего благоверного с коробкой конфет и букетом свежих цветов.

– А нам всё равно, а нам всё равно, – напевал супруг.

– Вот, сука-то, цветы достал, Казанова херов, – думала Люся.

Дверь напротив открылась, в проёме показался хозяин.

– А-а-а, – злорадствовала Люська, – хотел козочку, а напоролся на старого козла!

К её удивлению, Казулин протянул хозяину руку, вручил цветы и конфеты. Мужики крепко расцеловались, перекинулись парой слов, Казулин воровато оглянулся на свою дверь и зашёл внутрь.

Люська металась по квартире, лихорадочно подыскивая объяснение увиденному.

«Гомосексуалист!» – мелькало в голове. – «Мой муж гомосексуалист. Этого ещё не хватало! А ещё детей хочет, пидор никчёмный. Вот позор-то! Лучше б уж Жанку трахал, а то, как подумаешь, как он там с этим с козлом старым…». В терзаниях прошло часа два. Потом в дверь постучали. Соседка, «старого козла» жена.

– Люсенька, милочка, пойдёмте, мужики нализались как свиньи. Заберите свою, пожалуйста.

– А вы дома давно, Марь Сергеевна? – издалека начала Люська.

– Я и не ходила никуда сегодня…

Люська зашла на соседскую кухню. На холодильнике стояла банка с цветами, на столе – порожнее «Золотое кольцо России», под столом – два офицера ВВС.

– А чего это мой вам цветочки принёс? – не выдержала Люська.

– А, так это подарок из гарнизона. Красивые цветочки. И где это они их посреди зимы достали?

К празднику это – каждый год присылают. Вот, и эти (указала на мужиков), к праздничку нажрались. Забирайте, милочка, забирайте, нам чужого не надо.

Люська с удовольствием тащила мужа домой. Он икал и пытался петь «А нам всё равно…».

Дома его раздели и уложили в кровать. Супруга присела рядом и нежно гладила его по голове. Пьяный мозг капитана с удивлением отмечал: «Вот так да – нажрался, а она не орёт, не скандалит». «Жисть хороша», – подумал капитан и сладко забылся.

Тафарель     Эдик-сфолочь

Подсобное хозяйство полка было небольшим, но крепким. В наличии имелись поросята, четыре дойные коровы и пара-тройка-четвёрка десятков курочек.

Кроме этого, на хозяйстве имелся прапорщик Пурчел (автор думает, что это всё же позывной, а не фамилия). Пурчел был начальником, и по-русски почти не говорил. Он вообще почти не говорил. Говорят, на внутренней подкладке его фуражки хлоркой был вытравлен весь необходимый лексикон в составе двух слов. «Сфолочь» и ещё одного, неприличного. Так что перед тем, как воздать должное нашалившему бойцу, Пурчел снимал фуражку, долго читал её содержимое и только после этого открывал рот.

Теперь солдатики. За всё про всё – куцый взвод, около 10 человек. Ибрагим ходил вечно обкуренным, как паровоз локомотива. Косуля вечно косил одним глазом и помногу раз переспрашивал полученные указания, чтобы тут же позабыть. Черепанов всё больше молчал и оттачивал мастерство футболиста, обучая курочек динамике полёта. Сиделкин каждый день пил по десятку сырых яиц и после этого упражнялся в вокале, дёргая коров за вымя. А ещё… Хрен с ними, с остальными. Перейдём сразу к Лёньчику. Он был самым нормальным и самым старослужащим. Поэтому о нём сказать, в общем-то, нечего.

Хотя, нет. Отличительной чертой Лёньки было то, что он, единственный из всех срочников, умел разговаривать с Пурчелом и прекрасно его понимал. А всё потому, что, как и Пурчел, обожал собак и когда-то посещал клуб служебного собаководства.

Ну и последний главный герой нашей байки – Эдик. Его маманя, Эльза, была чистокровной немецкой овчаркой, списанной по возрасту с периметра на хозяйство. Эдик был красноречивым свидетельством того, что и в животном мире имеют место быть нетрадиционные половые ориентации. Его отец, скорее всего, был или гидравлическим прессом, или гидравлическими же ножницами для строительной арматуры. Эдик на счёт раз перекусывал черенок лопаты, а на счёт два преобразовывал его в тысячи зубочисток. Кроме этого, его рост в холке достигал роста полугодовалого жеребца, а лай напоминал лязганье железяк. Окрас был традиционным немецким, но длина шерсти в два-три раза превосходила все известные стандарты. А ещё он обладал буйным нравом, мешком гвоздей-соток в заднице и необыкновенной привязанностью к людям.