Вихри Валгаллы - Василий Звягинцев

– Другого выхода нет, Александр Васильевич. Могу только в успокоение вам добавить, что вы видели еще далеко не все приготовленные вашим бывшим союзникам сюрпризы.

Адмирал молча махнул рукой в тугой перчатке и отвернулся. Долго, минут десять, молча наблюдал кильватерную струю за кормой броненосца, смотрел на загроможденные шлюпбалками, катерами и вельботами, раструбами вентиляторов, скорострельными пушками шканцы и спардек броненосца. Может быть, представлял, какой здесь начнется кромешный ад после попадания нескольких пятнадцатидюймовых снарядов. Видел уже подобное в Порт-Артуре. И думал, не отказаться ли, пока еще есть возможность, от навязываемой ему авантюры.

Потом снова обратился к Воронцову:

– Ну, я все понимаю. Вы решили в очередной раз изменить ход истории. Скорее всего это у вас получится. Но на благо ли это будет?

– Не совсем понял вашу мысль. Любое целенаправленное действие меняет ход истории. Николай II в июле четырнадцатого, когда принял решение о мобилизации, да и вы сами, согласившись возглавить белое движение, изменили ее очень основательно, – прикинулся простаком Дмитрий. – Только удалившись в скит и полностью порвав связь с миром, можно ухитриться никак не влиять на исторические процессы. Да и то… Разве Александр I, превратившись в старца Федора Кузьмича, не повлиял на судьбу России фактом своего в ней отсутствия, а также сложившимися вокруг этого легендами? Я говорю, конечно, не об обывателях вроде Акакия Акакиевича, роль которых в мире исчезающе мала, а о людях должного уровня и способностей. И вообще, Александр Васильевич, вы предполагаете, что существует абсолютно детерминированное, как чугун в форму отлитое будущее, которое обязано наступить с непременностью восхода солнца, а мы неразумными действиями способны таковому помешать? Но если оно предопределено непреложно, так тем более…

– Вы понимаете, о чем я говорю, – отмахнулся Колчак. – Вам трудно это представить, но год одиночества очень способствует прояснению мыслей. Не зря монахи всех вероисповеданий считали уединение и молчание непременным условием обретения святости… – Он грустно улыбнулся. – Или хотя бы мудрости. Что касается вашего упрека… Я действительно принял власть, уповая, что такой шаг может помочь спасти Россию… Еще ничего не было решено… Вы же… Вы довольно успешно меняете уже осуществившееся… – Слов у адмирала явно не хватало, прежде ему не приходилось рассуждать о таких предметах, и он нервно комкал в руке перчатку, пытаясь выразить то, что существовало пока лишь в виде смутных ощущений. – Мне кажется, история уже свершила свой суд. Я считаю, что все действительно важное случается не тогда, когда становится очевидным фактом, а намного раньше, когда в жизнь входит непосредственная причина этого. Гражданская война была нами проиграна летом девятнадцатого года. Остальное – лишь затянувшаяся агония. Я исполнил свою партию и… сошел со сцены. Так же и Врангель. На картах все видно. В той обстановке, что сложилась в июле двадцатого, победить он не мог. Однако же… А сейчас…

Воронцов давно знал, что рано или поздно такой умный человек, как адмирал, догадается, осознает невозможность происходящего в России и мире с точки зрения нормальной логики. Но поверить в это не сможет. И будет мучиться, искать разумные объяснения тому, чего объяснить не в силах.

– …Сейчас, – повторил Колчак, – мы начали какую-то другую историю. Как мало, однако, для такого поворота нужно! Почему людей, подобных вам, не оказалось в России шесть лет назад?

– Они наверняка были, Александр Васильевич. Только вот… Помните, у Пруткова: «Каждый человек необходимо приносит пользу, будучи употреблен на своем месте». И мы тоже. Нам пришлось реализовывать свои способности в других местах, пока не представилась наконец возможность применить их здесь. Да вот хотя бы и вас взять. Уверен, что за пятнадцать лет вы не особенно поумнели… – Воронцов уловил метнувшееся в глазах адмирала возмущение (в то время в таком стиле говорить с особами его ранга было недопустимо) и тут же поправился: – Я имею в виду, что интеллектуальные способности человека вполне определяются годам к двадцати, а далее идет только накопление жизненного опыта. Так вот, если бы вам довелось оказаться в Порт-Артуре на должности Макарова или Витгефта? Да еще и иметь в составе эскадры хотя бы «Первозванного», «Павла I», да пусть и «Евстафия» с «Иоанном»? Они ведь еще в 1903 году были заложены, с английскими темпами постройки вполне могли к началу войны поспеть…

Колчак задумался лишь на мгновение, потом лицо его просветлело. Словно он решил наконец мучившую его математическую задачу.

– Ну, если таким образом рассуждать… «Янки при дворе короля Артура», сочинение господина Марка Твена. Приходилось почитывать. Забавно, забавно. А почему бы и нет, в конце концов?

– Разве что в переносном смысле, – делая вид, что принимает слова адмирала за тонкую шутку, улыбнулся Воронцов. – Человек действует в обществе, уровень развития которого ниже его умственных способностей. Например, испанцы в Америке XVI века. Однако, продолжая литературную тему, гораздо правильнее будет счесть меня и моих друзей некими гибридами из графа Монте-Кристо и профессора Саразена, описанного Жюлем Верном в романе «Пятьсот миллионов бегумы». Не в пример больше сходства, чем с означенным «янки».

Когда броненосец уже входил в Северную бухту, Колчак вдруг спросил Воронцова, как бы возвращаясь к началу разговора:

– А вот что вы мне на такой вопрос ответите? Допустим, меняя предопределенный ход событий, мы (Дмитрий сразу же отметил это «мы») исправляем историю к лучшему. Прекратив гражданскую войну, спасаем тысячи людей, которые в противном случае обречены были на гибель. Освободив от англичан Константинополь и проливы, предотвращаем большую европейскую, а то и новую мировую войну. Но… – адмирал поднял палец, – ведь при этом мы обрекаем на смерть тысячи других людей, которым погибнуть отнюдь не было предназначено. Скажем, тех английских, да и наших моряков, которые пережили минувшую войну, готовятся к увольнению в запас, а по нашей с вами воле снова окажутся в бою. Так нравственно или нет обрекать на гибель одних людей во имя жизни других, которые как бы уже были обречены смерти волею провидения?..

И тут Воронцов подумал, а не повредился ли в уме адмирал слегка, сам проведя триста с лишним дней в ожидании казни, читая при этом исключительно духовные писания, причем созданные и двести, и триста лет назад? Религиозная литература иногда может быть полезной, считал он, сам оставаясь убежденным атеистом, хотя бы как болеутоляющее средство, но нельзя же есть анальгин или мепробамат ежедневно и горстями.

– На эту тему вам бы лучше с господином Новиковым поговорить. Он у нас психолог и философ. Я же простой шкипер. Но на войне бывал. Разве там постоянно не приходится делать аналогичный выбор? Когда вы размышляли над картой, какой эсминец и какую лодку послать к Босфору на перехват «Гебена», вы не решали тем самым судьбу конкретных людей? Погибнет экипаж «Жаркого» (а почему не «Жуткого»?) ради того, чтобы немец не потопил на переходе транспорт с войсками, идущий в Батум. Военной целесообразностью вы руководствовались, ваше высокопревосходительство, или соображениями чересчур уж высокой морали?

– Ах! – вздохнул Колчак. – Не поняли вы меня. Я ведь совсем о другом говорил…

ГЛАВА 14

Воронцов специально спланировал предстоящий бой так, чтобы он начался на траверзе мыса Сарыч. Виделся здесь какой-то тайный смысл. Если уж ему не пришлось переиграть Цусимское, а еще лучше сражение в Желтом море 28 июля 1904 года, так хоть здесь взять реванш, в том числе и за бой, который произошел именно в этом месте 18 ноября четырнадцатого года и мог бы увенчаться блестящей победой русского оружия, изменившей весь дальнейший ход войны, но по обычаю последнего полувека судьба оказалась неблагосклонной. Победа уплыла из рук адмирала Эбергарда из-за глупейшего стечения обстоятельств. Дмитрий был с детства склонен к всевозможным историческим аллюзиям.

А адмирал Сеймур, надменный и самоуверенный, как и большинство британских адмиралов начала ХХ века, воображал, что некоторое техническое и гигантское численное превосходство их флотов делает как бы автоматически англичан лучшей морской нацией мира и любой бросающий им вызов обречен не просто на поражение, он должен быть сокрушен, как святотатец.

Причем, что самое забавное, реальность мировой войны на море отнюдь не подтвердила амбиций сынов «владычицы морей». Скорее наоборот, при столкновении с достаточно серьезным противником англичане всегда терпели поражение, иногда условное, как в Ютландском сражении, а иногда и абсолютное, как в Дарданелльской операции. И тем не менее скромнее британские флотоводцы не стали.