Черный огонь. Славяне против варягов и черных волхвов - Николай Бахрошин

Вот так всегда, думал Кутря, глядя сверху, как мужики разбредаются по распадку, осматривая места в поисках чужих следов. Прежде, в юности, когда кровь горит от желаний, а голова идет кругом от необъятности Яви, ты веришь, что у тебя, именно у тебя в жизни все будет иначе, чем у остальных. Лучше, больше, полнее, ярче, или как там еще? Потому что ты — не они, ты — вроде как особенный… А получается, как у всех, только еще хуже. Больнее потому что. Известно, своя рана всегда сильнее болит, чем соседская…

Кутря потому и сорвался с места, отправился искать с отроками черное капище, что не было уже сил смотреть со стороны на этих двоих. Ничего не происходило? Ничего! Только те двое были вместе, а он вроде как поодаль от них оказался…

Вот и рыскал теперь по лесам, как волк-вожак со своей стаей. Гнал и гнал людей, сам погоняемый неизбывной, разъедающей нутро злостью. Хотел забыться тяжелым походом, усталостью выгнать из груди обиду. Не получалось, горела грудь, сводило рот горечью. Думал теперь, постоянно думал — как они там? Каждый вечер, засыпая у тлеющего костра, представлял такое, что и жить не хотелось.

Теперь часто думал — зачем ушел? Но назад возвращаться ему не хотелось. Сердце щемило, словно заноза засела. Не мог он сейчас назад идти. Боялся. Если положа руку на сердце, просто боялся вернуться в селение и увидеть, что они, эти двое, уже совсем вместе…

И как жить после этого? И что делать? Хоть и привык к Сельге, думал про себя, что привык, сгладила уже сытая, спокойная жизнь первую, обжигающую остроту их чувств, как непрерывное течение реки сглаживает острые грани камней. Оказалось — не сгладила. Просто занесла, затянула тиной, припорошила немного придонным песком. Стоило забурлить, заволноваться воде — и смыло песок и типу. Наверное, так…

Да, слаб вышел князь, печально усмехался Кутря, подолгу ворочаясь в ночной тишине на подстилке из веток и лапника. Мечей не боялся, на вражеские копья грудью шел, а здесь — струсил, убежал, как малец… Теперь ворочается по ночам, как медведь в весенней берлоге, когда солнце пригревает сверху, а снизу, под брюхо, подтекают талые воды.

Часто Кутре, ворочающемуся между сном, куда его тянул ласковый дух Баюнок, и бессонным отчаянием, начинало казаться, что он отчетливо слышит где-то неподалеку ее родной, волнующий голос. А что, она — ведунья, она должна чувствовать, что с ним происходит… И, раз такая напасть, должна догнать, прижаться телом, успокоить словом и лаской…

Тогда, пугая дозорных, подремывающих возле костра, князь вдруг вскакивал на ноги, ошалело вертел головой, высматривая что-то в ночной темноте между деревьями. Но нет, не догоняла она, только казалась…

Хоть бы найти это черное капище, огнем и мечом выжечь, отличиться опять перед родом, почет принять. Пусть поймет хотя бы, кого на кого меняет… Или, обратно сказать, погибнуть в битве со злыми и коварными колдунами, героем улететь в Ирий, где тишина и блаженство. Тоже небось поймет, пожалеет потом…

Парни-ратники и охотники талагайцев удивлялись неутомимости князя. С лица спал, телом похудел, глаза огненные, а все вперед гонит. Да, сильный человек, бойкий, уважительно кивали они, с таким и диво дивное, никем не виданное, из-за семи земель добыть можно, неуловимую Арысь-деву поскоком догнать.

Всем, кроме князя, было все-таки страшно искать лесных колдунов. А ну как найдешь на свою голову?

13

Солнце уже клонилось к закату, дотягиваясь до земли своим красным, огненным краем. В липовой роще было тихо, но еще светло, как всегда бывает среди этих деревьев с терпким, медовым запахом и клейкими листьями. Незаметный ветерок негромко, неторопливо шелестел листвой и играл с лучами затухающего солнца. Натоптанная, звериная тропка сама стелилась под ноги ярла Харальда Резвого. Он привычно шагал своим широким, стремительным шагом, но вокруг не смотрел, повесив голову и задумавшись обо всем сразу.

— Ты куда-то ходил, конунг Харальд?

Княжий отрок Затень появился из-за деревьев так неслышно, что Харальд чуть не выругался от неожиданности, поминая зловредных великанов Утгарда. Только в последний момент удержал проклятие на языке и руку на поясе, чтоб не схватиться за рукоять меча.

Рано еще! Пока — рано…

Спору нет, в дружине князя есть много достойных и храбрых бойцов, которых, уважая их доблесть, нужно убивать только в открытом бою. Но этого слизняка, не храброго перед врагом, зато бойкого перед побежденными, Резвый бы с удовольствием придушил прямо на месте.

А что! Одной рукой оттянуть назад голову, второй — ударить кулаком в основание шеи, чтобы сбить с места верхние позвонки… И полетит Затень в свою Правь, кося хитрыми глазами поверх собственной жопы… Так, раком, и приползет к своим богам под ноги, ехидно представил Резвый.

— Когда-нибудь тебя за это убьют, — сказал конунг коротко, подняв голову и переборов внезапную вспышку гнева. Ссориться с доверенным дружинником князя Добружа, сто глазами и ушами в дружине конунга, не входило в планы ярла Харальда. Теперь — тем более.

— За что, конунг?

— Слишком тихо ходишь. — Харальд вспомнил, как когда-то, три зимы назад, точно так же ответил ему конунг Рагнар Большая Секира, по-новому прозванный сейчас Одноруким. Чуть заметно усмехнулся воспоминаниям.

Затень ничего не ответил, только несогласно качнул головой в расшитой бисером шапке с опушкой из зимней лисы. Кольчуги на нем тоже не было, как шлема и щита, только вычурный пояс с мечом в ножнах плотно обтягивал стройный, как у молодой девки, стан. Дружинники Харальда, сыны земли фиордов, в походах спали и ели в кольчугах и при оружии, а ратники князя при каждом случае снимали с себя железо. Что это за воины, которых тяготит благородная тяжесть доспехов, ехидничали, глядя на них, свеоны.

— А воин должен громко ходить! Чтобы все слышали его еще издали и боялись! — Харальд намеренно повысил голос. Если Нафни, пришедший от Рагнара, еще где-то поблизости, то услышит и затаится.

— Все так, конунг, все так… Но тот, кто умеет ходить неслышно, — сам видит и слышит гораздо больше, не так ли?

Резвый покосился на него подозрительно, погладил черную, аккуратно подстриженную бородку.

Круглая, смазливая, даже в походе нарумяненная рожа княжьего любимца, больше известного доносами, чем ратными подвигами, застыла привычной полуулыбкой. Но глаза невеселые, рыщущие глаза. Вот княжий пес! Хотя нет, скорее хорек перед курятником, злобный и маленький… Да только свеоны — не куры, не по зубам ему будут!

Смуглое, провяленное многими ветрами лицо Харальда осталось, как положено ярлу и конунгу, невозмутимым, но внутри ворохнулась неожиданная тревога. Не проведал ли наушник князя, куда и зачем конунг ходил в лес под вечер подальше от становища?