Варяго-Русский вопрос в историографии - Вячеслав Фомин

С 26 января по 12 октября 1750 г. на 19 заседаниях Академического собрания читались пять работ Л.Эйлера по астрономии, математике и механике. В апреле Академическое собрание, рассмотрев рукопись французского натуралиста и путешественника Тибо, касающуюся квадратуры круга, пришла к выводу, что «эта работа не имеет никакого научного значения». Тогда же было признано несостоятельным присланное немецким архитектором Гофманом описание системы мира. 6-10 апреля Ломоносов, Тредиаковский, Крашенинников и Попов «свидетельствовали» первую тетрадь нового варианта «Лексикона» переводчика Коллегии иностранных дел венецианца Г. Дандоло, заключив, «что оная тетрадь наполнена весьма великими погрешностями против грамматики, против российского и латинского языка как в знаменовании, так и в чистоте речей, и напечатания отнюдь не достойна» (первый вариант этого «Русско-латино-французско-итальянского лексикона» Ломоносов отверг в январе 1749 г. из-за «несносных» погрешностей, заключив, что «сия книга не токмо без стыда сочинителева и без порицания Академии при ней напечатана быть не может...». И члены Исторического собрания одобрили этот отзыв, хотя, как утверждает Шумахер, президент Академии наук К.Г. Разумовский и Г.Н.Теплов высказывались тогда «за напечатание лексикона...»).

18 февраля Х.Г.Кратценштейн и Г.В.Рихман дали критические отзывы на статью Н.И.Попова о методе наблюдения кульминации и высоты светил. В июне-июле Ломоносов «освидетельствовал» выполненный В.Е.Тепловым перевод «Новой французской грамматики» П.Ресто с целью, чтобы определить, достоин ли тот быть назначенным в переводчики. И как заключил рецензент, «что оная грамматика на российский язык переведена изрядно, а тот, кто оную переводил, в переводчики произведен быть достоин». Тогда же Ломоносов, Тредиаковский, Крашенинников и Попов «свидетельствовали» выполненный переводчиком Академии наук С.С.Волчковым перевод с французского языка первого тома «Жития славных мужей» Плутарха (а его нужно было еще сверить с оригиналом). И согласно поданным Ломоносовым в Канцелярию «репортом», печатать данный перевод, в виду «многих и важных погрешностей и неисправностей», «с пользою обществу, а с похвалою Академии и переводчику» нельзя.

В июле Ломоносов произвел, по поручению Канцелярии, анализ руды из Севска на предмет содержания в ней золота и заключил, что она не содержит ни золота, ни серебра. В августе вместе с Таубертом, Тредиаковским и Поповым Ломоносов «свидетельствовал» речь ректора университета Крашенинникова «О пользе наук и художеств во всяком государстве». И в «репорте», поданном в Канцелярию, ими было подчеркнуто, «что в ней мало говорено о праведной пользе наук, также действия некоторым наукам положены несвойственны», и что, «остерегая честь Академии и сочинителя, желали б, чтоб ее не печатать, а впрочем оставляется на благоизобретение Канцелярии». В тот же месяц ему, Крашенинникову и Попову было поручено Канцелярией ознакомиться с написанным Тредиаковским предисловием к его переводу «Аргениды» английского поэта Д. Барклея и высказать свое мнение о целесообразности этого издания. И в отзыве, поданном ими в сентябре в Канцелярию, констатировалось, что, «по мнению общему, лучше сей дедикции быть переделанной вновь, нежели исправленной».

Тогда же Ломоносов, получив из Канцелярии указ Сената, освидетельствовал представленную промышленником А.Тавлеевым «с компанейщиками» синию «брусковую краску» и установил, что она по своим качествам «ни в чем не уступает» иностранной «и для того к крашению сукон и других материй такова же действительна и совершенная, как иностранная». Да и у Миллера в названное время помимо диссертации было много еще других и весьма ответственных дел и поручений. Так, он вел очень большую и очень напряженную работу по подготовке к печати «Истории Сибири». И не все в этом предприятии, даже уже после завершившегося обсуждения, шло гладко: 18 января 1750 г. историограф доложил Канцелярии о трудностях работы над книгой, «ибо И.Э. Фишер не составил описания своего путешествия, не даны в помощь три студента и два переводчика» и др. Параллельно с тем он, совместно с Ф.Г. Штрубе де Пирмонтом и К.Ф.Модерахом, участвовал в 1749-1750 гг. в разборе архива А.Д. Меньшикова. Также по поручению Канцелярии Миллер составлял каталог лекций[6].

А слова Клейна, что в споре с Ломоносовым, «несомненно, кругом прав Миллер», противоречат, наряду с приведенными в первой части фактами, еще одному и также очень хорошо известному действительной науке факту, что после дискуссии Миллер, тщательно изучив ранее незнакомые ему источники и как следует поразмыслив над ними, отказался от норманистских заблуждений и стал выводить варягов из Южной Балтики (если бы Клейн работал в науке не меньше Миллера, но работал именно как историк и изучил бы все письменные памятники по теме, то, возможно, сам бы убедился в мудрости простейшей мысли, высказанной последним в последискуссионное время: «поелику мы со дня на день более поучаемся...», и, что также вполне возможно, совершил бы ту же эволюцию во взглядах на варяго-русский вопрос, какую совершил Миллер четверть тысячелетия тому назад). Так, если во время обсуждения диссертации он категорично утверждал: «неверно, что варяги жили у устья реки Немана», то уже в 1760-1770-х гг. вел речь о варяжской руси (роксоланах) в «Пруссии около Вислы на морском берегу».

Тогда же ученый вслед за Ломоносовым отмечал, ссылаясь в том числе и на показания патриарха Фотия, что «россы были и прежде Рурика», что термин «варяги» - это имя общее, ибо «во всей окружности Восточнаго моря не было никогда такого народа, который бы собственно варягами назывался», что варяги «могли состоять из всех северных народов и из каждаго состояния людей». В те же годы он со знанием дела критиковал шведского норманиста О. Далина, убеждавшего чуть ли не всю Европу в том, что русское государство «состояло под верховным начальством» «Варяжского или Шведского государства», а «варяги и скандинавы всегда были... подпорами российскому государству». При этом правомерно говоря, что Далин был неправ, внеся «немалую часть российской истории... в шведскую свою историю», что он «употребил в свою пользу епоху варяжскую, дабы тем блистательнее учинить шведскую историю, чего однако оная не требует, и что историк всегда не к стати делает, если он повести своей не основывает на точной истине и неоспоримых доказательствах». И, как ставил Миллер окончательную точку в своей оценке построений этого фантаста-норманиста, все его заключения основываются «на одних только вымыслах, или скромнее сказать, на одних только недоказанных догадках, не заслуживали бы места в другой какой основательно писанной истории»[7].

Оболганный и обруганный Клейном как «русский националист» и «ультра-патриот» академик Б.А.Рыбаков, оставивший, несмотря на определенные ошибки и издержки, свойственные творчеству любого исследователя, след и в исторической, и в археологической науках, не был антинорманистом, хотя и считал себя таковым. Не был потому, что исповедовал главный постулат норманской теории - норманство варягов, но, согласно требованиям так называемого «советского антинорманизма», принижал значение норманнов в нашей истории. Но даже такая непринципиальная «ересь» вызвала неподдельный гнев сторонника «"ультранорманизма" шлецеровского типа», не способного отличить - и это доктор наук! - сущность позиции Рыбакова в варяжском вопросе от декларированного им «антинорманизма» (да и других советских ученых, выступающих, по оценке Клейна, «с позиции крайнего антинорманизма» ).

А какой был «антинорманизм» - «крайний» или «бескрайний» - в советское время, видно из работ, например, крупнейшего его представителя И.П. Шаскольского, так разъяснявшего в 1960 и 1965 гг. суть этого «антинорманизма»: «Марксистская наука признает, что в IX-XI вв., как об этом свидетельствуют достоверные источники, в русских землях неоднократно появлялись наемные отряды норманских воинов, служившие русским князьям, а также норманские купцы, ездившие с торговыми целями по водным путям Восточной Европы». После чего он также декларировал, стараясь выглядеть стопроцентным «антинорманистом», непоколебимо стоявшим на позициях марксизма-ленинизма: «И, конечно, признание этих фактов совсем не тождественно согласию с выводами норманизма». Но признание этих фактов именно и означает стопроцентный норманизм. Как его при этом не назови, да еще как заклятие вместе с Шаскольским не произноси, что в середине 1930-х гг., когда «советские историки нанесли решающий удар норманской теории, разработав марксистскую концепцию происхождения Древнерусского государства... норманизм целиком переместился на Запад...», где «стал течением буржуазной науки Западной Европы и Америки».

Норманизм из СССР никуда не перемещался, он был сутью советской науки, выдавшей его за «антинорманизм». И этот «антинорманизм» сводился, помимо вышеназванных примет, еще к тому, что, как объяснял тот же Шаскольский в 1981 г. западноевропейским коллегам, «процесс формирования восточнославянского государства начался задолго до появления норманнов... Можно говорить лишь о какой-то - большей или меньшей - степени участия норманнов в этом грандиозном внутреннем социально-экономическом и политическом процессе». Но точно также считали, прекрасно обходясь без марксистской фразеологии, многие норманисты на Западе. В связи с чем датчанин А.Стендер-Петерсен, сопоставив в 1949 г. «антинорманизм» в советской исторической науке и норманизм в зарубежной, резюмировал: «Провести точную, однозначную грань между обоими лагерями теперь уже не так легко, как это было в старину Нельзя даже говорить о двух определенно разграниченных и взаимно друг друга исключающих школах. От одного лагеря к другому теперь уже гораздо больше переходных ступеней и промежуточных установок».