Охота на мух. Вновь распятый - Лев Златкин

— Старый Мотя! — вмешалась Елизавета Израилевна. — Ты не в синагоге, дай мальчику попить чаю со штруделем.

И она положила перед наевшимся впрок на пару дней Серегой тарелку с таким огромным куском пирога, что Серега даже зажмурился, раздумывая, осилит ли он такую порцию. Но, подумав: «пусть лучше плохое брюхо лопнет, чем хорошее кушанье останется», — он впился зубами в штрудель, запивая каждый проглоченный кусок большим глотком крепкого чая из большой кружки, фарфоровой, украшенной неимоверным количеством «золота».

Старый Мотя умолк и о чем-то думал, улыбаясь. Он разглядел живой интерес в глазах молодого гоя и сожалел, что не сумел воспитать достойным образом своего собственного сына. Нет, тот соблюдал, хотя бы внешне, все четыре категории еврейских законов: интроспективные, что возвышают исполнителя этих законов; законы этики, что способствуют нравственному поведению всех людей вообще, независимо от вероисповедания; законы святости, что возвышают человеческие поступки от уровня примитивного существа до уровня разумного богоподобного творения Бога; национальные законы, что приближают к еврейскому народу и его прошлому. Но религиозного рвения не проявлял, и старый Мотя чувствовал, что, как только сын проводит отца в последний путь, он с каждым годом будет все более и более отходить от законов Торы. Как и многие евреи.

«Уже сейчас почти никто не носит „цицит“», — думал старый Мотя. — «И сказал Бог Моисею: пойди к детям Израилевым и вели им носить „цицит“ на краях одежды во всех грядущих поколениях… чтобы, видя их, вспоминали заповеди Божьи и соблюдали их…» Сотни мицвот определяют нравственность евреев. Многие заповеди были взяты христианами: почитай отца и мать, не убий, не прелюбодействуй, не давай ложных показаний, не завидуй. Но мало они им следовали. Да и советские евреи все меньше и меньше соблюдают все заповеди. Кто исполняет мицву отдавать десять процентов своего годового дохода на благотворительные дела? Это ведь не обычный призыв к благотворительности, а вполне конкретное указание, сколько давать, чтобы человек не отделывался малой лептой в своем стремлении выглядеть в глазах людей «хорошим». Правда, кому сейчас можно довериться? Попадешь на тайного агента НКВД, а там считать умеют.

И спросят: как это вы умудрились дать десять процентов на благотворительные цели, когда эти десять процентов равны вашей годовой зарплате?.. И сказал Господь Моисею: «Объяви сынам Израилевым и скажи им: святы будете, ибо свят Я, Господь Бог ваш»… Человек может есть и совокупляться, как животные. А можно жить и на более высоком уровне: не есть, как свиньи, все подряд, не совокупляться, как кролики и мартышки. Законы Кашрут ограничивают еврея малым числом съедобных существ, нельзя есть свинину, раков, рыбу без чешуи и плавников… Но разве в Талмуде не записано: «в будущем человек должен будет отчитаться за всякую вкусную пищу, позволенную Законом, которую он отказался попробовать». Значит Еврейский Закон не проповедует аскетизм, а рассматривает чувственные формы физических удовольствий как радость, дар Божий… В Десяти Заповедях осуждается супружеская неверность, но Законы Иудаизма запрещают предаваться и в супружестве близости в любое время, когда у одного из них возникает желание. Талмуд уже почти две тысячи лет тому назад запретил вступать в половые сношения, если другая сторона не выразит встречного желания. А несколько известных дней каждого месяца супруги должны полностью отказаться от половой близости… А разве все советские евреи соблюдают национальные законы иудаизма? Ну, мацу во время празднования Пасхи употребляют все. Знают, что у бежавших из египетского плена не было времени выпечь кислый хлеб, испекли опресноки. Уже три тысячи двести лет соблюдают этот обычай в память об Исходе. И горькие травы едят, как символ воспоминаний о горькой жизни в рабстве у фараонов. Но кто уже постится на девятый день месяца Ав в знак скорби по поводу разрушения двух еврейских государств и двух священных Храмов?..

Старый Мотя так углубился в свои размышления, что уже не слышал, как разговор стал нарушать одну из целей Шабата: достижение внутреннего душевного равновесия и спокойствия путем отстранения от любой работы или занятия, отвлекающего от святости Шабата.

Сын Елизаветы Израилевны, названный в честь ее отца Израилем, с почтением внимал своей матери.

— Изя, нужно устроить мальчика! — вполголоса, чтобы не услышал Серега, заявила мать сыну. — Ты же знаешь его положение!

— Лиза, ты не знаешь, что ты хочешь! — удивился Изя, звавший любовно мать по имени. — Он же — гой! Нас могут не понять!

— А если к Василию? — задумалась Елизавета Израилевна.

— Василий единственно, чему может его научить, — это пить водку, — усмехнулся Изя. — Но этому нынешнее молодое поколение учится с успехом само по себе, без помощи старших товарищей. Разве не так?

— У Иосифа сына забрали! — вспомнила мать. — Старик остался один. Определи мальчика к нему. Обоим будет хорошо.

— Попробую! — задумался сын. — Старик заговариваться стал. Ты знаешь, кто приехал арестовывать молодого Пинхаса?

— Нет! — перебила мать. — Я с этими аспидами не знакома.

— Знакома! — еще более понизил голос Изя. — Во всяком случае, с одним. Руководил ими Гриша, сын Лейбы. Вспомнила?

— Не может быть? — воскликнула пораженная Елизавета Израилевна. — Бедная мать, бедный отец! Как им тяжело, я думаю…

— Я думаю, старому Пинхасу все же немножко тяжелей! — совсем тихо зашептал Изя. — Его сын получил десять лет без права переписки.

— Говорят… — повысила голос мать.

— Мы не знаем, как есть на самом деле, — прервал ее сын, опасаясь Сереги. — И не будем придавать значения тому, что говорят.

— Хорошо! — вздохнула мать. — Не забудь о старом Пинхасе.

— Обязательно, Лиза! — уверил мать Израиль. — А сам юноша хочет того? Может, ему нравится босячество?

— Не говори глупости, Изя! — возмутилась мать. — Он же один как перст!

— А ты его спроси! — настаивал сын. — Подойди и спроси!

Елизавета Израилевна вздохнула, но выполнила просьбу сына. Она подсела к Сереге, но начала, как всякая женщина, издалека:

— Ты наелся? Только скажи честно!

У Сереги не было сил даже ответить, и он лишь кивнул. Довольный осоловелый вид его говорил сам за себя. Так, наверное, выглядит удав, проглотивший маленького теленка. Сережка мечтал сейчас оказаться в своей комнате и минут сто двадцать смотреть сны в черно-белом варианте. Но ему неудобно было так сразу встать и уйти, сказав: «Извините, больше съесть не могу!»

Елизавета Израилевна видела его сонливое состояние, но она, затеяв какое-либо дело, никогда не останавливалась на полпути.

— Слушай сюда, Сережа! — серьезно начала она. — Я хочу устроить тебя учеником к одному очень хорошему мастеру…

— Чему учиться-то? — сквозь сон спросил вяло Серега. — В школе надоело!

— Что тебе даст твоя школа, кроме бумажки, которую нельзя даже повесить на гвоздик в сортире? — презрительно воскликнула Елизавета Израилевна. — Ой, не смеши меня!

— В институт поступить можно! — упрямился Серега, ничего, кроме троек не получавший. — Инженером стать…

— Ты с луны свалился, Сережа? — тихо спросила удивленная Елизавета Израилевна.

— Нет! — удивился теперь Серега. — А почему я должен с луны свалиться?

— Что ты такое говоришь? — стала внушать ему, словно малому ребенку, Елизавета Израилевна. — Ты думай перво-наперво!

— А что? — неожиданно тоже с характерным еврейским акцентом спросил Серега. — Думаете, не потяну?

— Ты когда-нибудь анкету заполнял? — спросила Елизавета Израилевна.

— Нет! — Серега сразу все понял.

— Так вот, голубчик! — почти торжественно сказала Елизавета Израилевна. — Там есть пункт, в котором ты обязан будешь сообщить о своем отце. Всю правду! Скроешь или соврешь, сам окажешься в местах не столь отдаленных.

— Да! — со вздохом признался Серега, и к сладкому чувству сытости прибавилась горечь. — Вы правы! Институт мне не светит. Остается завод.

— Сколько там платят? — презрительно протянула Елизавета Израилевна. — Копейки! Грязь, грубость, пьянство! А я тебя пристрою к чистому денежному делу. Через пять-шесть лет сам мастером станешь, большие деньги будешь зарабатывать.

Серега как-то сразу сдался уговорам и глухо спросил:

— Чему учиться-то?

— Обувь шить! — таинственно шепнула Елизавета Израилевна.

— Обувь? — почему-то обрадовался Серега. — Это — хорошее дело! Я согласен!

— Я всегда говорила, что у тебя голова варит, — обрадовалась Елизавета Израилевна. — У тебя глаза закрываются, — добавила она. — Иди поспи!

Серега с трудом встал. От еды он опьянел, а потому, отгоняя сон, рявкнул: