Гражданин Брих. Ромео, Джульетта и тьма - Ян Отченашек

— Ну, продолжай, приятель! Выкладывай все!

— Вы того не стоите! Не пытайся меня уговаривать… Все теперь кончилось… Я вас ненавижу! И тебя… фальшивый друг…

Лазецкий обратился к Ондре:

— Раж, вы привели в нашу среду явного предателя. Это ведь он не сейчас придумал, это — заранее подготовленный маскарад, организованная акция, — готов спорить, что шпики только и ждут его знака, он собрался за ними! Вам ясно, Раж, какую ответственность вы несете?

После этих слов началась паника, но Ондра еще раз сумел овладеть положением. Он сделал шаг вперед, решив принести Бриха в жертву всеобщей ненависти.

— Есть у тебя еще что-нибудь на сердце, дружочек? — насмешливо спросил он, проведя ладонью по лицу; потом сказал сдавленным голосом: — Видали докторишку! Я всегда считал тебя безобидным дурачком, Брих! Сколько уже лет? Четырнадцать! Времени достаточно, чтобы распознать глупца и болтуна. — Он выдавил из себя ледяной смешок. — Мечтатель! Я знал тебя нищим, в рваных портках, этаким забавным ручным зверенышем — ты жрал из рук!

— Что еще? — спокойно спросил Брих.

— Погоди — не так все просто… Здесь кончается наша дружба, и между нами — пропасть! Смотри не сломай шею. А это не трудно… Я списывал у него сочинения, господа и дамы, он был прилежным ученичком, право. Неглуп. И стал интеллигентом. Интеллигент! Когда-то он развлекал меня своим тупым идеализмом. Да, докторишка, мир наполнен стремлением к справедливости! Да здравствует социализм! Знаю я это — вспомни, ты упрямился еще несколько дней назад, а в конце концов постучал в мою дверь, словно испуганная собачонка, с нищенским узелком в руках… Но сейчас, братец, дело обстоит серьезнее! Меня бы теперь не смутило, если б ты решился прострелить свою путаную башку! Я даже помог бы тебе. Но посадить нас — всех нас, присутствующих здесь, — посадить нас в лужу — это тебе не удастся, мальчик мой, нет! Да ты и не посмеешь! Знаешь, я не сентиментален…

— Говори что хочешь, — посмею, — ответил Брих, переступая на месте.

Раж разразился холодным смехом, показывая на бывшего друга:

— Я знаю, что надо делать, друзья! Сохраняйте спокойствие — я сам с ним справлюсь. Сам выкормил его — и сам прострелю ему башку, если это понадобится. А ты не теряй разума, слышишь? У меня ведь тоже есть нервы, ты не выйдешь отсюда, даю голову на отсечение!

Брих повернулся к двери и протянул руку к скобе. Два, три шага! Его охватил озноб, но он не поддался.

Поднялось смятение.

Все похватали свои чемоданы и рюкзаки, готовясь сломя голову бежать в лес. Слышно было, как Калоус бешено расталкивает Ханса, сует ему в руку банкноты; Борис незаметно приблизился к брату, Калоусова зажимает рот сыну, он отбивается, лягаясь. Лазецкий ринулся к двери, заслонил ее широкой спиной и раскинул руки, словно требуя, чтобы его распяли.

— Не теряйте голову, ради бога! Тихо! Не шумите, друзья! — По лицу его стекали струйки пота…

— Стой! — прозвучал резкий окрик. Все замерли. Брих почувствовал, как страх сдавил ему горло и душа дрогнула от гневной печали.

— Ни шагу дальше — предупреждаю! — сказал Раж. — Ты меня знаешь!

Он шагнул к Бриху, опустил руку в карман и вынул револьвер. Это произвело впечатление. Лица окаменели от страха, любовница Тайхмана заткнула уши и закрыла глаза. Калоус тупо таращился на револьвер, раскрыв рот. Маркуп приподнялся, наклонившись вперед, словно приготовился к прыжку.

— Где Ирена? — оглянулся Брих. И не нашел ее. — Где она?

Нащупал дверную скобу, — Лазецкий охотно выпустил ее и отошел от того места, куда может попасть пуля. Скоба холодила ладонь Бриха. По спине катился холодный пот. Наступила тишина. Затишье перед бурей. Тишина в конце дружбы, за которую он, быть может, заплатит жизнью. Он пристально смотрел в черное отверстие. Впервые смерть с такой настойчивостью глядела ему в глаза. Не сон ли это?

Недобрые секунды — в каждую их них проживаешь целую жизнь.

— Брих, — услышал он словно издалека, — не заставляй меня… Ты сошел с ума…

В дверь хижины ударил порыв дождя, ветер ворвался в щели, заколебал пламя. Тишина! И в ней свистящий голос Бориса:

— Что за церемонии, к чему… Стреляйте же, трус! Он предатель! Шпик красных!.. Пристрелить, как собаку!..

Борису хотелось кричать, бить все вокруг — он чувствовал, что нервы изменяют ему и бессильный ужас подбирается к горлу, высасывает силу… подстегивает ноги — бежать! Чего ждет этот болван?

Тишина… Эва поднялась механически, как кукла, встала около Ража, опустив плечи; ее деланное спокойствие улетучилось, искаженное лицо вздрагивало от внутренней борьбы. Она старалась не встречаться ни с кем взглядом. Ханс тупо уставился в пространство — все это его не касалось. Калоус так и забыл закрыть рот. Ему хотелось убежать отсюда, пока не поздно! Что сейчас произойдет? Лазецкий застыл у койки, как житель Помпеи, застигнутый извержением вулкана.

— Друзья, спокойно, мы должны договориться… образованные люди…

Брих стоял ошеломленный, ничего не понимающий! Только — выдержать! Не рухнуть от страха на пороге! Где Ирена? Он напрягал зрение, стараясь разглядеть ее в зеленоватом сумраке, и не нашел. Где же она? Думай, останови это смятение мыслей! Сказать ей наконец… заговорить! Ах, сколько недосказанного! Патера, Бартош! Как сказал тот странный человек: понять — и действовать! Действовать! Жаль, они не узнают… Отчаянная жалость сдавила горло — жалость к человеку, к некоему Бриху… И — ярость! Яростное возмущение этим страшным миром, который накинул ему на голову сеть… в последнюю минуту! Что сделать? Броситься с криком, слепо, подставить грудь?.. Нет! Он не имеет права! Надо жить, теперь он должен жить — теперь, когда начал понимать…

Скоба заскрипела, стон ее проник до костей.

— Брих!

Вперед! Но как? Он повернулся и, собрав жалкие остатки отваги, просчитывал свой прыжок на волю, самый трудный и, быть может, самый дорогостоящий прыжок в его жизни. Дыхание его участилось, сердце металось, — но он не отступил. На лбу Ража жемчужинками выступил пот.

Борис бросился на Ража, как взбесившийся пес, вырвал из рук револьвер и завизжал истерически:

— Сдохни… сдохни тогда! — Но в момент, когда он нажал на спуск, кто-то толкнул его под руку: Эва. Глухой звук выстрела, зажатый стенами, не дал эха — лишь звоном отозвался в барабанных перепонках. Пуля вонзилась в деревянный косяк возле руки Бриха.

Он непонимающе оглянулся на Эву. Она прижимала ладони к вискам, по лицу ее катились слезы. Ослабев, опустилась на скамью.

Раж грубо оттолкнул Бориса, которого била лихорадка, вырвал у него оружие и снова…

Только сейчас Маркуп опомнился от испуга и ринулся на Ража всем телом, словно бык.

— Сумасшедший… убийца! Не позволю!

Лазецкий обхватил его сзади медвежьими лапами, поволок в угол — Маркуп бешено отбивался ногами. Вскоре этому крепышу удалось повалить адвоката, и оба покатились, хрипя в тесном объятии. Борис пришел в себя, закричал на Ража:

— Трус! Видали? Не может выстрелить! Чего ждете? Пока все тут сбесятся? Я хочу выйти отсюда живым! Прочь отсюда!

Черный глазок снова нацелился на грудь Бриха. Это — конец, блеснуло в его отуманенном мозгу, но уже без печали.

Он опять нажал на скобу…

7

Когда он позже вспоминал об этом, все представлялось ему бесконечным горячечным сном. Как же все было?

В душную тишину хижины донесся снаружи шум. Быть может, это ветки шуршат под ветром и дождем?.. Нет, под рукой человека! Шарканье подкованных башмаков по камням, потом… осторожные, крадущиеся шаги за порогом. Они приближались.

Тихо!.. Мы пропали!

Брих обежал глазами спутников. В их лихорадочно расширенных глазах отражалась лишь тупая покорность судьбе.

Пойманы! Ноги уже не в силах сдвинуться с места…

Раж твердой рукой перевел дуло пистолета на дверь.

Кто-то снаружи нажал на скобу, и Брих быстро снял с нее руку; дверь медленно приоткрылась, словно входил человек с нечистой совестью. Вот из темноты на желтый свет вынырнуло мужское лицо с маленькими глазками, щурившимися на лампу, лицо, заросшее черной щетиной, с выступающими скулами и низким лбом под дешевым кепи с мягким козырьком. Ондра изумленно опустил револьвер, и человек змеиным движением проскользнул внутрь. Раскачивающейся походкой подошел к лампе, настороженно и нагло рассматривая недоумевающие лица.

— Na was…[39]

Все следили за незнакомцем с немым изумлением — в сердцах зародилось робкое предчувствие спасения. Один только Ханс оживился, встал со своего стула.

— Aber — das ist doch Hermann![40] — сказал он на своем гундосом наречии.

Брих получил возможность скрыться — в наступившей суматохе никто о нем не вспомнил. И он кинулся в свистящую тьму ночи — ветер уперся ему в спину и толкал вперед, жадными пальцами теребя волосы. Прочь отсюда!