Система экономических противоречий, или философия нищеты. Том 1 - Пьер Жозеф Прудон

то уместно и монополизировано, что происходит от закона и правила: это справедливо как для гражданского кодекса, так и для уголовного. Первое вызвано владением и присвоением; второе — преступлениями и проступками. Г-н Ренуар, озабоченный идеей кабалы, присущей любому правилу, рассматривал привилегию как компенсацию этой кабалы; и именно это заставило его сказать, что привилегии являются исправлением правил. Но то, что добавляет г-н Ренуар, доказывает, что это противоположно тому, что он хотел сказать: «Основополагающий принцип нашего законодательства, принцип временной монопольной концессии как цены контракта между обществом и рабочим, всегда преобладал и т. д.». Что имеется в виду под этой монопольной концессией? Простое признание, декларация. Общество, желая отдать предпочтение новой отрасли и пользоваться преимуществами, которые она обещает, идет на компромисс с изобретателем так же, как идет на компромисс с поселенцем: оно на время гарантирует ему монополию в его отрасли; но оно не создает монополию. Монополия существует благодаря самому факту изобретения; и это признание монополии, которое составляет общество.

Эта двусмысленность рассеяна, я перехожу к противоречиям закона.

«Все промышленно развитые страны приняли временную монополию как цену контракта между обществом и изобретателем… Я не склонен полагать, что все законодатели всех стран совершили ограбление».

Г-н Ренуар, если он когда-либо прочтет эту работу, сделает все возможное, чтобы я признал, что, цитируя ее, я критикую не его мысль: он сам чувствовал противоречия патентного права. Все, на что я претендую, это чтобы вернуть это противоречие в общую систему.

Почему, прежде всего, монополия в промышленности временная, в то время как земельная монополия бессрочная? Египтяне были более последовательны: у них эти две монополии были одинаково наследственными, бессрочными, неприкосновенными. Я знаю, какие соображения были выдвинуты против бессрочности литературной собственности, и я признаю их все: но эти соображения одинаково хорошо применимы к собственности на землю: более того, они позволяют существовать противоположным аргументам. В чем секрет всех этих законодательных вариаций? — Кроме того, мне больше не нужно говорить, что, указывая на это несоответствие, я не хочу клеветать или производить сатиру: я признаю, что законодатель определился, не добровольно, но по необходимости.

Но самое явное противоречие — то, которое вытекает из устройства закона. Раздел IV, ст. 30, § 3 гласит: «Если патент относится к принципам, методам, системам, открытиям, теоретическим или чисто научным, промышленное применение которых не указано, патент является недействительным».

Теперь, что такое принцип, метод, теоретическая концепция, система? Это в чистом виде плод гения, это изобретение в его чистоте, это идея, это всё. Применение — это грубый факт, ничто. Таким образом, закон исключает из выгоды патента то, что заслуживает патента, а именно идею; напротив, он предоставляет патент применению, то есть материальному факту, копии идеи, сказал бы Платон. Поэтому неправильно, когда говорят патент на изобретение; нужно говорить патент на первое применение.

Человек, который в эти дни изобрел бы арифметику, алгебру, десятичную систему, не получил бы патент, но у Баррема[229] было бы право собственности на его подсчеты-факты. Паскаль не смог бы запатентовать свою теорию давления воздуха: стекольщик добился бы вместо него привилегии для барометра. «Спустя 2000 лет, — я цитирую г-на Араго, — один из наших соотечественников догадался, что винт Архимеда, который используется для поднятия воды, может быть использован для сброса газов: достаточно, ничего не меняя, поворачивать его справа налево, а не слева направо, как для того, чтобы поднимать воду. Большие объемы газа, загруженные посторонними веществами, переносятся таким образом на дно глубокого слоя воды; газ очищается на пути вверх. Я утверждаю, что это изобретение; что человек, который увидел способ превратить винт Архимеда в выдувную машину, имел право на патент». Самое необычное заключается в том, что сам Архимед был бы обязан выкупить право использовать свой винт: и г-н Араго находит это справедливым.

Нет необходимости приумножать эти примеры: то, что закон хотел монополизировать, — это не идея, а, как я уже говорил, факт; изобретение, но применение. Как будто идея не была категорией, охватывающей все факты, которые ее переводят; как если бы метод, система не были бы обобщением опыта, несущего в себе то, что составляет плод гения, — изобретение! Здесь законодательство более чем антиэкономическое, оно бестолковое. Значит, я имею право спросить у законодателя: почему, несмотря на свободную конкуренцию, которая есть не что иное, как право применять теорию, принцип, метод, систему, не пригодную для использования, она в некоторых случаях запрещает эту самую конкуренцию, это право применять принцип? «Больше нельзя, — заявил небезосновательно г-н Ренуар, — задушить своих конкурентов, объединив силы в корпорациях; мы компенсируем себя патентами. Почему законодатель протянул руки этому заговору монополий, такому запрету теорий, которые принадлежат всем?

Но какой смысл постоянно обращаться к тому, кто не может ничего сказать? Законодатель не знал, в каком духе он действовал, когда делал странное заявление о праве собственности, которое нужно, чтобы быть точным, назвать правом приоритета. Пусть он объяснится, по крайней мере, по условиям договора, заключенного им от нашего имени с монополистами.

Я игнорирую часть, касающуюся дат и других административных и налоговых формальностей, и я прихожу к этой статье: «Патент не гарантирует изобретения».

Несомненно, общество или князь, который его представляет, не может и не должно гарантировать изобретение, поскольку, уступая четырнадцатилетнюю монополию, общество становится правопреемником привилегии, и, следовательно, патент должен предоставить гарантию. Как же тогда доблестные законодатели могут прийти и сказать своим избирателям: мы договорились от вашего имени с изобретателем; он обязался заставить вас пользоваться его открытием при условии его исключительной эксплуатации в течение четырнадцати лет. Но мы не гарантируем изобретение! — А на что же вы рассчитывали, законодатели? Как вы не поняли, что без гарантии изобретения вы уступаете привилегию, уже не для реального открытия, а для возможного открытия, и что таким образом поле промышленности было отчуждено вами до того, как был найден плуг? Конечно, ваш долг велел вам быть осторожными; но кто дал вам мандат на то, чтобы быть простофилями?

Роскошь — это синоним прогресса, это в каждый момент общественной жизни является выражением максимального благосостояния, достигаемого трудом и достигаемого как правом, так и предназначением каждого

Таким образом, патент на изобретение — это даже не дата, а досрочное отчуждение. Как если бы закон гласил: я гарантирую землю первому обитателю, но без гарантии качества, места или даже ее существования; без того, чтобы я знал, что я должен ее уступить или что ее кто-нибудь присвоит! Приятного пользования законодательной властью!

Я знаю, что у закона были веские причины, чтобы воздержаться; но я