Ответ знает только ветер - Йоханнес Зиммель

Он протянул мне конверт. На нем стоял штемпель с адресом моего адвоката и друга доктора Пауля Фонтана.

34

Анжела сидела, прижавшись ко мне, на кресле-качалке, стоявшей в углу большой террасы. Из гостиной падал свет на море цветов. Освещал он и письмо, которое я держал в руке. Я читал его вслух:

«Многоуважаемый господин Лукас! — Мы с ним на „ты“, понимаешь, но это — официальное письмо. — Ниже прилагается копия письма адвоката доктора Борхерта. Адвокат Борхерт представляет интересы Вашей жены. Надеюсь, что у Вас будет возможность в ближайшее время заехать ко мне в контору для обсуждения его содержания. С уважением — Пауль Фонтана…» — Где эта копия? — Я вынул из конверта более тонкий лист бумаги, развернул его и прочел: «Многоуважаемый господин коллега! Фрау Карин Лукас получила от Вас послание, в котором Вы ей сообщаете, что ее муж желает получить развод и что Вы уже подали заявление о разводе в суд. Я уполномочен моей доверительницей довести до Вашего сведения, что она не собирается никогда и ни при каких обстоятельствах согласиться на развод. Я абсолютно уверен, что по причине изложенной выше ситуации суд даже не примет к рассмотрению заявление Вашего доверителя. — С уважением — ваш коллега адвокат Борхерт». — Я опустил оба письма на колени и взглянул на Анжелу.

— Добрый боженька, очевидно, не слишком жалует нас своей милостью, — сказал я.

— Не говори так, — возразила Анжела. — Ведь это лишь начало. Мы знали, на что решаемся, знали, что будут трудности, и большие. Ну и что? Зато мы вместе. И всегда будем вместе. Этого нам никто не может запретить, даже твоя жена. Ни твоя жена, и никакой суд в мире не сможет заставить тебя вернуться к ней.

— Ты мужественная женщина, — сказал я.

— Просто я мыслю реалистично. В наших собственных глазах мы с тобой муж и жена. Нам не хватает лишь документа, клочка бумаги. Клочка бумаги, Роберт!

— Да, — промямлил я. — Это сейчас ты так рассуждаешь. А через два-три года…

— Скорее всего не хватать будет опять-таки этого самого клочка бумаги. А может, и нет. Твоя жена может и передумать. В жизни всегда происходит обратное тому, чего ожидаешь.

— Но не в случае с Карин.

— Почем знать, может и в этом случае. Ты просто ужасный пессимист, Роберт. Не спорь, конечно же ты пессимист. Но я люблю тебя и за это. Но теперь, когда я с тобой, тебе не грех бы стать более оптимистичным и быть более уверенным в себе. Ты уже стал намного более уверенным. И будешь еще больше верить в свои силы.

— Я бы так хотел иметь твое мужество, — сказал я. — Но у меня его нет, к сожалению.

— Постараюсь, чтобы его хватило на нас обоих, — откликнулась она.

— Через три года, если очень повезет, я могу получить развод и без согласия Карин.

— Но только, если повезет. Давай сейчас не думать об этом. Пусть даже ты никогда не получишь развода! Пусть мы никогда не сможем пожениться! Я всегда буду любить только тебя, Роберт. Ты наконец понял это, ты веришь мне наконец-то?

— Верю, — твердо сказал я.

— Значит, я до конца дней останусь твоей любовницей. Я не придаю этому никакого значения. Совершенно никакого. Пока ты меня любишь, мне это безразлично. Как странно, что слово «любовница» в твоих глазах имеет пренебрежительный оттенок значения. Нет ли более красивого слова, скажи, неужто нет?

— Нет.

— Сказать по чести, я всегда полагала, что твоя жена не согласится на развод. Но мне всегда было ясно, что это не окажет никакого влияния на мои чувства к тебе и на нашу любовь.

Сильный порыв ветра налетел на террасу. Я взглянул вверх. Небо затянуло тучами. Вдруг резко похолодало, впервые за то время, что я был в Каннах, стало холодно. За первым последовал второй порыв ветра. Потом — сначала вдалеке, но быстро приближаясь — загремели грозовые раскаты.

— Что это?

— Это мистраль, — сказала Анжела. — Давай пойдем в комнаты. — Она поднялась. Я помог ей внести в дом подушки и одеяла и свернуть в трубку большую маркизу. Тут гроза налетела на город. Она шелестела и гремела, бурлила и хлопала ставнями, раскачивала кроны пальм. Цветы на террасе помяла и растрепала. Когда мы все, что можно, убрали в дом, мне с трудом удалось закрыть большие застекленные двери.

— Мистраль? — удивился я.

— Да, иногда бывает. Не слишком приятное явление.

— Почему?

— Люди становятся раздражительными. Многие страдают головными болями. Мистраль — это холодный северный ветер из долины Роны. И не ходи с таким мрачным лицом, Роберт! Пожалуйста! Верь тому, что я тебе сказала. Пусть я до конца дней буду твоей любовницей — что может для меня быть прекраснее?

Я обнял ее и поцеловал. Мы опустились на тахту. Теперь мистраль бушевал вокруг дома. Он сотрясал стеклянные двери, заставлял скрежетать крепления маркизы, свистел и выл, и сквозняк проникал сквозь запоры на окнах. Под конец, когда я оторвался от Анжелы, я увидел, что ее лицо залито слезами. Поцелуями я осушил эти слезы.

— Я плачу потому только, что счастлива, — прошептала она.

— Конечно только потому, что счастлива, — повторил я, продолжая осушать слезы поцелуями. Но они все лились и лились, а мистраль все бушевал вокруг нашего дома, вокруг единственного места на земле, где мы могли чувствовать себя в безопасности.

Надеюсь, что это так.

35

В эту ночь мы тоже почти не спали.

Мы пили шампанское и смотрели вниз на взбаламученное грозой море. В Порт-Канто позиционные огни яхт танцевали на волнах. Мы смотрели какой-то фильм по телевизору, потом слушали последние известия, после них Анжела еще поставила на проигрыватель пластинки Коула Портера. Буря только сильнее расходилась.

— Обычно это длится три дня, — сказала Анжела. — Любимый, тебе не холодно?

— Да нет, мне тепло.

Я сразу надел халат, она тоже накинула махровый халатик.

— Мне надо лететь в Дюссельдорф, — сказал я.

Она только кивнула.

— Бранденбург желает со мной беседовать.

— Да, чуть не забыла — куда ты ездил сегодня? Узнал что-нибудь?

Я слышал музыку Коула Портера, слышал визг, громыханье и вздохи мистраля. После того, что сказала Анжела, путь, по которому мне теперь предстояло идти, лег передо мной четко и ясно. Над этим я и размышлял. Мне придется идти этим путем, ибо никакого другого и не было. И я хочу здесь сообщить, что́ это был за путь, ничего не хочу скрывать.

Ничего красивого не было в том, что́ мне теперь придется делать. И ничего порядочного, о нет! Чистая уголовщина, наглая и если угодно, гнусная. В последнем эпитете я, впрочем, не совсем уверен. Не всегда я был таким, как в ту ночь, когда дул мистраль. Общение с мошенниками превратило меня самого в мошенника. Так я стал уголовником, наглым и, может быть, даже гнусным.

Вот вы прочли мои записки до этой страницы. Вы знаете, какой удар мне нанесен. Без лишних слов я выброшен за борт. Болен. Максимум через полгода мне отрежут ногу. Как будем жить дальше? Анжела такая мужественная, она готова быть моей любовницей до конца жизни, если моя жена не даст мне развода. Но она ничего не знает об ампутации. Равно как и о моем положении на фирме. И она была моей единственной, большой, по-настоящему сильной любовью. Теперь я был совершенно уверен — при всем моем пессимизме и склонности к сомнениям, — что Анжела и одноногого будет любить меня так же, как сегодня ночью. Если я пробьюсь. Если не пробьюсь, надо будет заранее ее обеспечить. А если пробьюсь, обеспечить нас обоих.

Видите, я размышлял не в обычных моральных категориях, этого я просто не мог после всего, что сегодня рассказала мне Николь Монье, после подлого звонка Бранденбурга, после отказа Карин дать мне развод. Я больше не думал о том, как мне, порядочному человеку, теперь надлежит поступать. Порядочный человек! Что же это такое? Здесь я познакомился с группой так называемых порядочных людей, уважаемых, всемогущих, внушающих страх, которые на поверку оказались всего лишь жалкими уголовниками, да еще и убийцами. Эти люди обогащались за счет охватившей весь мир инфляции, из-за которой маленькие люди становились все беднее и беднее. Все эти люди отличались отменным здоровьем. Люди, которых никто и пальцем не тронет, — даже за многократное убийство, — ибо преступления и преступники слишком крупного масштаба перестают быть преступлениями и преступниками. Что ж, тогда я решил стать таким, как они! И уже приблизительно знал, с чего начну — чтобы обезопасить нас с Анжелой на всякий случай и на все время, которое нам осталось жить на земле. Вот что творилось у меня на душе в ту ночь, когда дул мистраль. Если станете читать дальше, вы проклянете меня, я стану вам противен — что ж, ничего не попишешь. А может, вы все-таки постараетесь меня понять.

36

— Да, чуть не забыла — куда ты ездил сегодня? Удалось что-нибудь узнать?