Витрины великого эксперимента. Культурная дипломатия Советского Союза и его западные гости, 1921-1941 годы - Майкл Дэвид-Фокс

В это время Аросев попал под перекрестный огонь как раз в связи с вопросом о поддержке ВОКСом заграничных поездок и культурных обменов. Керженцев утверждал, что Аросев раздавал безответственные обещания деятелям искусств насчет советского участия в европейских выставках, не согласовывая своих обещаний предварительно с ним, Керженцевым — новым брокером политического влияния. Обороняясь, Аросев столь же запальчиво говорил об успехах ВОКСа на международных выставках, не признавая за керженцевским Комитетом по делам искусств права вмешиваться в эти вопросы{901}. Как можно заключить из данного эпизода, Керженцев использовал разногласия вокруг международных культурных контактов для усиления собственной роли в репрессивных мерах, порожденных «сталинской культурной революцией»[75].

В первой половине 1936 года преследования членов партийной оппозиции резко усилились, а в августе разразился первый показательный политический процесс. В этих условиях и при прочной идеологической связке врагов внутренних с внешними положение тех, кто работал в сфере международных дел, стало особенно уязвимым. Контроль ЦК над ВОКСом ужесточился. В мае 1936 года Аросев, отвечая на запрос об иностранцах, «враждебных СССР», послал Ежову списки всех зарубежных гостей, приглашенных ВОКСом в предыдущем году. В отдельном письме Аросев взывал к своему боевому товарищу по Гражданской войне лично: «Вся обстановка, как и прямые партийные директивы, связанные с усилением бдительности в наших культсвязях с заграницей, как Вам известно, требуют от меня самого точного согласования почти каждого мероприятия ВОКСа с ЦК, Наркоминделом, НКВД и другими организациями». И добавлял: «Именно от Вас исходил ряд указаний мне, связанных с усилением бдительности, для предупреждения попыток использования ВОКСа враждебными элементами»{902}.

Задолго до начала массовых репрессий Аросев почувствовал на себе стягивающуюся петлю «недоверия». В политические дела вмешались и личные обстоятельства: в середине 1930-х годов вторая жена Аросева Гертруда Рудольфовна Фройнд стала для него источником проблем. Аросев женился на этой чехословацкой балерине еврейского происхождения, бывшей на двадцать лет моложе его, когда работал в Праге. Она приняла советское гражданство, но продолжала в середине 1930-х часто ездить в Прагу, к матери. Аросев заметил, что его связь с «иностранкой» рождает подозрения. Ксенофобская реакция на его брак с Фройнд еще больше усилила тревогу Александра Яковлевича за собственное положение в партии. В декабре 1935 года он писал Ежову из Парижа, прося разрешить Гертруде с их маленьким сыном выехать за границу для встречи с ним. В разрешении было отказано. В апреле 1936 года также последовал отказ на очередную просьбу, и Аросев написал уже лично Сталину — как высшему арбитру, носителю «единственной справедливости», умоляя смыть с него, Аросева, «незаслуженное пятно». По словам дочери Аросева, Ольги Александровны, подозрения относительно Гертруды вызвала в партийных кругах разница в возрасте между супругами — мол, неужели она перебралась в Москву из-за любви к толстоватому интеллигенту?{903}

4 августа 1936 года, за две недели до открытия показательного процесса по делу «троцкистско-зиновьевского центра», прошение Аросева о выезде Гертруды за границу было снова отклонено без объяснения причин. Аросев обратился к «моему вождю и учителю» Сталину с мольбой избавить его от «большой внутренней депрессии». Он писал, что его жена — «глубоко наш человек, беспартийная большевичка, но так как она иностранка, то в отношении ее легче допустить что-нибудь нехорошее». Труднее всего ему было перенести то, что он не получил никакого ответа на свои прошения. «Какая же жизнь от этого может сложиться на работе и в семье?» — вопрошал он. Аросев заканчивал свою жалобу примечательной фразой, которая даже с некоторым вызовом утверждала именно то, в чем он сам так часто сомневался, а именно — советское превосходство над Западом:

Когда некоторые товарищи говорят, что вот, дескать, жена часто ездит за границу…, то тут… отзвук того раболепия перед заграницей, против которого мы боремся. Почему, в самом деле, не говорят тоном упрека: ах, дескать, как вы часто в Калугу ездите! На самом же деле мы, наша страна, и выше, и лучше, и чище, и пускай европейцы и американцы между собою развивают зависть по поводу того, что кто-то поехал в СССР{904}.

Случай Аросева был лишь одним из проявлений возраставшего в Советском Союзе в середине 1930-х годов страха иностранного влияния, что, по иронии истории, совпало с апогеем советского успеха на международной арене. Ключевым компонентом мер, принятых для повышения «бдительности», стала кампания секретности, которая быстро привела к трудностям в повседневном управлении[76]. НКВД имел прямое отношение к проведенной в 1935–1936 годах всесоюзным цензурным ведомством — Главлитом — кампании чистки фондов иностранной литературы, и тогда же вводились запреты на отечественную литературу, связанную с партийными оппозиционерами, вследствие чего представления о внутренних и внешних врагах еще больше сливались[77]. Вместе с кампанией против иностранных влияний, начатой Ежовым в 1935 году, это породило серию мероприятий, которые изменили атмосферу в ВОКСе. Так, в июле 1935 года Аросев обвинил своих подчиненных в нарушении основных принципов «бдительности» и издал инструкцию насчет разговоров с иностранцами и в их присутствии{905}.

Страх перед иностранцами создавал все более сложные проблемы для ВОКСа еще и потому, что последний ведал расширявшимся книгообменом, использовал иностранные издания и вел обширную переписку с заграницей. Книгообмен ВОКСа, налаженный еще Каменевой, продолжал оставаться одной из крупнейших функций организации: в 1934 году при посредстве Общества в страну было ввезено 163 тыс. экземпляров печатных изданий из 84 стран мира (в основном периодика и научная литература), и затем эту печатную продукцию распределили по более чем 1500 советским учреждениям{906}. В 1935 году Главлит вплотную занялся ужесточением правил ввоза в СССР литературы на иностранных языках. Цензоры обнаружили, что запрещенную литературу по неучтенным каналам получали Союз писателей, Музей истории религии и атеизма и Центральная медицинская библиотека. Кроме того, в библиотеке самого ВОКСа также нашлась литература, подлежавшая помещению в «спецхран»{907}. В марте 1935 года давление Главлита привело к задержкам доставки иностранных газет референтам ВОКСа на двадцать — тридцать дней{908}.

Переписка между Секретной частью ВОКСа и сотрудником НКВД Ефимом Евдокимовым о вмешательстве Главлита позволяет предположить наличие прямой связи между усилением бдительности цензуры и органами безопасности, причем оба ведомства традиционно являлись сторонниками «жесткой линии»{909}. В апреле 1936 года НКВД получил доклад о возможности передачи секретных сообщений посредством обычных писем от зарубежных ученых и деятелей искусств{910}. Всю переписку с иностранцами стали изучать, включая письма от множества интеллектуалов и культурных деятелей, увидевших в советском социализме противовес сжигавшим книги фашистам. Действительно, паролем для антифашистского культурного движения тех лет была знаменитая строка из Гейне об испанской инквизиции: «Там, где сжигают книги, будут сжигать людей»{911}. Просоветские интеллектуалы плохо представляли себе, что на пике успехов Народного фронта ратоборствующие с фашизмом Советы сами начали жечь книги, написанные не кем иным, как иностранными симпатизантами СССР.

Нацистские сожжения книг являлись публичными ритуалами; советские сожжения были тайными демонстрациями партийной непогрешимости — книги украдкой сваливали в кузова грузовиков и отправляли на уничтожение. Московский завод «Клейтук» упоминается в документах как место, где уничтожалась литература из ВОКСа. Среди англоязычных изданий, отправленных туда в марте 1936 года, значатся подборки номеров газет «Left Review», «The Nation», «The New Republic», «The Statesman and Nation», «The New York Times Book Review», «The Harvard Lampoon» и даже советские издания для зарубежной аудитории, такие как «Soviet Russia Today». В апреле того же года были уничтожены еще три доставленные грузовиками партии литературы из ВОКСа. Одновременно все больше и больше ограничивался доступ аналитиков к иностранным изданиям. В 1936 году количество материалов, полученных и обработанных Секретной частью ВОКСа, увеличилось на 50% (вместо ожидавшихся 30%) от уровня 1934–1935 годов. Загруженность Секретной части так возросла, что пришлось ходатайствовать о повышении зарплаты ее сотрудникам, и копия соответствующего прошения была направлена в НКВД. Краткая пометка на одном из представленных при этом списков гласит, что от иностранных изданий лучше всего избавляться «путем сожжения»{912}.[78] Отправки в спецхран и прочих ограничений уже было недостаточно. Пользуясь своего рода «сталинской экстерриториальностью», сотрудники советского посольства в Лондоне также сжигали материалы об осужденных оппозиционерах из библиотеки считавшегося независимым культурного общества дружбы, а иностранные газеты и журналы, поступавшие в ВОКС, продолжали сжигаться в течение всего рокового 1937 года{913}. Как и предсказывал Гейне, через год после того, как большевики начали сжигать иностранные книги, пришло время для массового уничтожения людей.