Жертва судебной ошибки - Эжен Сю

предложение доктора купить дом было принято ими с радостью. И вот уже четыре года эти люди, перенесшие жестокие испытания, жили маленькой колонией настолько счастливо, насколько возможно быть счастливым, пережив подобные бедствия.

Без сомнения, глубокие раны зарубцевались, но навсегда осталась болезненная чувствительность: очень часто какое-нибудь воспоминание, какое-нибудь число, слово, невольный намек заставляли Клеманс Дюваль и Марию вздрагивать, и тогда в их глазах блестели с трудом сдерживаемые слезы.

Конечно, добрый Жозеф утратил наивную и откровенную веселость, а полковник Дюваль во время длинных прогулок на горе подолгу стоял в мрачной задумчивости. Словом, отпечаток грусти лег на всех лицах, когда-то таких веселых, милых, сиявших любовью, невинностью, счастьем.

Но когда эти люди сравнивали свое теперешнее грустное спокойствие со страшными волнениями прежних дней, то каждый из них по вечерам обращался к Богу с благодарной молитвой, прославляя его имя. Лишь Бонакэ с женой сохраняли прежнюю ясность, они только страдали за своих друзей.

Однажды, в одно июньское воскресенье, в послеобеденное время, около пяти часов вечера, Жером и Элоиза сидели у себя в летней гостиной. В открытые окна и двери виднелись великолепные деревья и цветочные клумбы сада; на горизонте живописно рисовались величественные, высокие, покрытые лесом горы. Элоиза читала. Свежий, живительный горный воздух, спокойная деревенская жизнь давно уже восстановили ее здоровье. Ее лицо по-прежнему было серьезно и вместе с тем приятно; по-прежнему тонкая приветливая улыбка придавала ему необыкновенную привлекательность. Жером в задумчивом восхищении смотрел на жену. Элоиза случайно оторвалась от книги, взглянула на мужа и была поражена выражением его лица.

— Жером, — сказала она ласковым, дрожащим голосом, — у вас очень счастливый вид.

— Это от того, что мы одни, — отвечал Бонакэ с грустной улыбкой. — Когда наши бедные друзья с нами, в их присутствии я не смею показывать своего глубокого, неизъяснимого счастья, которое никогда не затемнялось ни одним облачком. Это было бы слишком резкой противоположностью с их жестокими испытаниями.

— Дорогой, нежный друг, только ваше сердце способно на такую деликатность. Да, вы правы. Они много выстрадали и взамен утраченного счастья нашли, по крайней мере, покой; нельзя же видом нашего счастья будить в них воспоминания о прежних светлых днях, которые никогда уже не вернутся к ним.

— А между тем я нахожу, что с некоторых пор Мария повеселела. Я даже видел два раза, что она со своей дочкой смеялась прежним счастливым смехом.

— Г-н Фово также по временам выходит из задумчивости, которую на него наложило тяжелое воспоминание о его болезни.

— Да, мой друг, и я это замечал. Одна только Клеманс никогда не улыбается.

— Увы! Ее тяготит и всегда будет тяготить смерть ребенка. Ее бедное сердце не вынесло пытку.

— Полковник угадывает тайные мысли дочери, поэтому на него часто находит глубокая грусть.

— Будем надеяться на время, мой друг; не многие огорчения могут противиться его медленному, но непобедимому влиянию.

Разговор Бонакэ с женой прервала старая служанка. Она подала газеты и письма, доставленные деревенским почтальоном, и сказала:

— Сударыня, ставить мне приборы для г-на и г-жи Фово, для полковника и м-ль Клеманс, как всегда по воскресеньям и четвергам?

— Конечно, что за вопрос? — сказала Элоиза.

— Да потому что… потому что… вы, сударыня, не знаете сюрприза.

— Какого сюрприза?

— О чем условились г-н Фово, его жена и м-ль Клеманс.

— Ну, в чем дело?

— Нынче все будут обедать на ферме у г-жи Фово.

— Неужели? Вот приятный сюрприз! — сказала г-жа Бонакэ, с улыбкой взглянув на мужа, который просматривал письма. — Слышите, мой друг, Мария приглашает нас к себе обедать на ферму.

— Слышу, — отвечал Бонакэ, также улыбаясь.

— Г-жа Фово сперва заедет за полковником и барышней, а потом они приедут взять вас и барина, — продолжала старая служанка.

— Вот чудесно придумано, — сказала Элоиза, — вечер прекрасный, отлично будет проехаться лесом. Вы придете сказать, как только они станут подъезжать, чтобы не заставлять их ждать.

— Слушаю, сударыня, — отвечала служанка, уходя.

— Что вы скажете об этой идее, мой друг? Мне она кажется добрым предзнаменованием.

— Конечно, дорогая. Я счастлив, что бедному Жозефу и Марии пришла такая хорошая мысль.

— Ну вот, мой друг, прочтем поскорее письма, а то сейчас приедут.

— A-а! — воскликнул Жером, распечатывая письмо. — Вот письмо из Нью-Йорка.

— Из Нью-Йорка?

— Да. От доктора Патерсона, моего ученого и остроумного корреспондента. Он сообщает мне об открытиях, какие делает заокеанская наука.

И Бонакэ начал читать письмо доктора Патерсона.

— Моя корреспонденция не такая важная, — заметила, улыбаясь, Элоиза, пробегая письмо. — Эта славная мадам де Монфлери пишет, что достанет мне книги, о которых я ее просила, и еще сообщает о последнем балете в Опере! Вы согласны, мой друг, что когда живешь попросту в наших горах, то как-то странно слышать о балете? Но что с вами, мой друг? — живо спросила Элоиза, увидав, что лицо мужа омрачилось.

— Ах! Несчастный! — вскричал Бонакэ, продолжая поспешно и с тревогой читать письмо и не отвечая жене.

Потом он прошептал серьезным тоном:

— Божье правосудие иногда сказывается не скоро, но как оно ужасно!

Заметив, что муж чем-то опечален, г-жа Бонакэ замолчала.

Через несколько секунд Жером сказал:

— Извините, мой друг; но то, что я узнал…

— В чем дело?

— Об Анатоле, — отвечал Жером, вздыхая.

— Ах! — сказала Элоиза, жестом выражая отвращение и ужас. — Что он? Жив? Умер? Действительно ли он умер? — прибавила она с горьким презрением, намекая, какую подлую шутку он сыграл в Бадене с ее мужем.

— Вы, Элоиза, должны быть безжалостны к нему. Но я не могу забыть того, чего никогда не забывал среди разгара его преступлений. Увы! Я любил его как брата, и в ранней юности у него было благородное сердце, любящая, чистая душа. Его погубили эти мерзавцы. Вот, мой друг, прочтите, что пишет доктор Патерсон. Такая жизнь и не могла кончиться иначе.

Г-жа Бонакэ взяла письмо и, по указанию мужа, прочитала следующее место из письма доктора Патерсона:

«Знаете ли вы, дорогой собрат, некоего графа Анатоля Дюкормье, вашего соотечественника? Я говорю, «знаете ли», а должен бы сказать «знали ли», потому что этот господин уже отошел к праотцам. Он на моих руках отдал свою скверную душу и при таких странных обстоятельствах, что стоит вам рассказать. Вы при этом познакомитесь с одной чертой нравов наших янки, напоминающей нравы краснокожих, но которая, к счастью для нашей славной соединенной республики, встречается как очень редкое исключение. Перехожу к событию.

Дюкормье приехал сюда с полгода тому назад с какой-то авантюристкой-графиней, впрочем, очень хорошенькой женщиной, но, говорят, отъявленной плутовкой, какая только выходила из рук сатаны.

Они приехали из