Обрученные с Югом - Пэт Конрой

Я ничего не чувствую, но представление о поведении, которое приличествует человеку, заставляет меня стыдиться того, что я ничего не чувствую. Я прошу шерифа обеспечить отправку тела Старлы в Чарлстон и даю телефонный номер похоронного бюро «Дж. Генри Штур» на Кэлхаун-стрит. Шериф сообщает, что Старла не оставила предсмертной записки, и выражает сожаление по поводу нелепой гибели моего сына. Я не вижу необходимости объяснять ему, что не причастен к появлению эмбриона в теле покойной жены. Он говорит, что на кухонном столе Старла оставила папку с моими статьями за прошлый год, потому он и позвонил мне. Я благодарю его за этот благородный жест и признаюсь, что ждал подобного звонка всю свою женатую жизнь.

Сам не свой, я пишу статью о моей жене, начиная с нашей первой встречи и заканчивая звонком из Миннесоты. Пишу о том, что, когда впервые увидел ее, Старла была прикована наручниками к стулу в приюте Святого Иуды. Пишу о том, как доктор Колвелл бесплатно прооперировал ее глаз и после удачной операции она предстала перед всеми красавицей. Пишу о том, как влюбился в нее, не сразу, а постепенно, шаг за шагом, по-детски, так, как обычно застенчивые юноши влюбляются в застенчивых девушек. Поскольку в то время я еще не знал, что отношусь к категории мужчин, которым на роду написано влюбляться в женщин с трудной судьбой, я принял эту любовь за подлинный и долгожданный подарок судьбы. Пишу о том, как долго Старла боролась с душевным недугом, который подтачивал ее, сводил с ума, толкал навстречу наркотикам и отчаянию. Пишу о том, что я, как верующий католик, не соглашался на предложения Старлы о разводе. Я считаю себя виновным в ее смерти. Упоминаю о том, что она была беременна, когда покончила с собой. Говорю, что я потрясен и при этом не чувствую горя и с ужасом думаю о той минуте, когда, дописав статью, вынужден буду встать и поехать на другой берег реки Эшли, чтобы сообщить Найлзу Уайтхеду о смерти его любимой, обреченной сестры. Это известие всколыхнет в душе Найлза неподдельное, глубокое горе, в то время как я не чувствую ничего. Я пытаюсь объяснить, что значит «не чувствовать ничего», но эта задача оказывается мне не по силам, и я, не найдя слов, умолкаю. Отдав статью Китти, еду к Найлзу.

Я застаю его в уютном корпусе школы «Портер-Гауд», в кабинете, который выходит на болота и откуда открывается волшебный вид на сдержанный, строгий силуэт Чарлстона. Мы идем к реке, я не могу подобрать слов, ведь они навсегда изменят жизнь Найлза. Я говорю об «Атланта брейвз», об ущербе, который причинил «Хьюго» Цитадели, и никак не могу собраться с мыслями и сказать ему о смерти сестры. Наконец Найлз обрывает меня замечанием, что он вообще-то приходит в школу работать, а не развлекаться и зарплату должен отрабатывать. Тогда я говорю ему о Старле. Он стонет, как раненый зверь, и с плачем падает на траву. Прижимается лицом к земле и отчаянно, горько плачет.

— У нее не было шансов, Лео, — говорит он сквозь слезы. — Никаких. Она была так больна. Никто не мог ей помочь. Ни ты. Ни я. Ни Бог. Никто.

Найлз рыдает так громко, что привлекает внимание учеников и учителей, они выходят из главного здания, подходят к нам. Они обнимают его, гладят по голове и плечам, утешают. Я возвращаюсь к машине. Я стал обитателем страны бесчувствия, и мне в ней очень неуютно. По дороге домой гадаю, смогу ли когда-нибудь чувствовать вновь и хочу ли этого.

Похороны Старлы — мероприятие совсем не помпезное, но надрывающее душу. Монсеньор Макс произносит проникновенную проповедь, исполненную сочувствия. Он говорит и том, что Старла была прелестна, и о том, что была одержима демонами, которые оказались сильней ее. Он говорит о самоубийстве с состраданием и глубоким философским постижением природы душевного недуга. Он напоминает нам, что Господь гораздо больше любит своих страдающих и больных детей, чем благополучных и счастливых. Его слова утешают меня, они сладко обволакивают душу, будто лавровый мед диких пчел из горных мест, где родилась Старла. Особое значение словам монсеньора придает его худое, изнуренное лицо. Мать шепчет мне, что рак легких у монсеньора находится в последней стадии, химиотерапия не дает никаких результатов и прогноз самый неутешительный. Болезнь монсеньора делает его блестящее, как всегда, поведение героическим. Я спрашиваю, сколько, по мнению врачей, ему осталось жить, и глаза матери впервые с начала службы наполняются слезами.

На кладбище Святой Марии мы предаем Старлу земле, ее могила — рядом с могилой моих брата и отца. Город мерцает в жемчужной дымке подсвеченных солнцем грозовых облаков, подступающих с юга. Выбеленная, словно кости, часовня Святой Марии лаконична в своей строгой симметрии. Я пытаюсь молиться об умершей жене, но молитвы не получается. Я прошу Бога объяснить мне, почему столь мучительную жизнь послал он Старле Уайтхед, но мой Бог — Бог суровый, он отвечает молчанием, и молчание подобает Ему с Его всемогуществом. Однако ужасное молчание Бога может оказаться не по силам сокрушенному, уставшему человеку. Оно не по силам и мне. Если все, чем мой Бог может оделить меня, — это полное бесчувствие, тогда молитва иссякает в моей душе. Если я верую в равнодушного Бога, тогда Ему нет никакого дела до того, что Он создал безучастного, безразличного человека. Мое сердце пересыхает, и это невыносимо. Что может испытывать человек, когда решает скомкать Бога, будто носовой платок, и засунуть подальше, чтобы потом забыть, куда положил? Хоть я и приближаюсь к пределу отчаяния, но не использую этого слова, и мне требуется время, чтобы собрать все концы воедино и понять: есть ли смысл продолжать эту жизнь или лучше отказаться от нее. Пока я стою над гробом Старлы, Бог моего детства, в которого я верил так доверчиво и безоговорочно, превращается в Бога, который с беспримерным равнодушием повернулся ко мне спиной. Я слышу, как все еще бьется мое истерзанное сердце, где чернеют, отмирая, корни веры и Бог становится богом с маленькой буквы, и чувствую полное одиночество, когда целую гроб Старлы перед тем, как его опустят в землю.

Я бросаю первую горсть земли в ее могилу, за мной — Найлз, потом по очереди — моя мать, Молли, Фрейзер, Айк, Бетти, Чэд и дети. Завершаем ритуал мы с Найлзом. Сделав шаг в сторону, я смотрю на присутствующих. Пытаюсь что-то сказать, но слова теряют форму, не успев слететь с языка. Почва уходит у меня из-под ног, и я чуть не падаю. Найлз с Айком подхватывают меня под руки и, поддерживая, ведут к похоронному лимузину.

Весна приносит первые весточки из иного мира. После «Хьюго» мать проводит долгие часы в моем саду, чтобы привести его в порядок, и ее искусство проявляется в расположении папоротников с кожистыми листьями и сабаловых пальм.[132] Как большой любитель роз, мать выделила им особый уголок сада. Там можно найти разные сорта: и «Мир», и «Джозеф Коут», и «Леди Бэнкс». Со временем они будут отражаться в воде пруда с карпами. После урагана мать поселилась у меня и за короткое время превратила мой сад из заброшенного пустыря в цветущий рай. В лучших традициях чарлстонских садоводов она способна, взглянув на квадратный фут болотистой земли, вызвать к жизни схоронившиеся побеги лантан и бальзаминов и заставить их тянуться к солнцу.

Друзья помогают мне принять более двухсот гостей, а тренер Джефферсон, как всегда, выполняет обязанности бармена. Вечер холодный, но гости выходят в сад, чтобы прислушаться к шагам весны, которая на цыпочках идет по Чарлстону. Моя прогулка на реку Купер напоминает навязчивое хождение лунатика, но только пройдясь вдоль дамбы, я ощущаю целительное прикосновение Чарлстона к моему измученному сердцу. Я иду мимо череды ослепительных особняков, и при виде их совершенной архитектуры мне кажется, что я, будто в сердцевину розового бутона, погружаюсь в средоточие городской красоты. Это город, который предлагает тебе десять тысяч загадок и только пару отгадок. С раннего детства меня волнует: а вдруг рай не будет и вполовину так прекрасен, как Чарлстон, город, возникший там, где страстно сливаются две реки, чтобы образовать гавань, и бухту, и выход в мир.

Мать пошла со мной. Мы стоим у слияния двух рек и смотрим вдаль на остров Салливан и остров Джеймс. Небо, чуть присыпанное звездами, бросает пучок лунного света на воду, которая освещает наши лица. Чарлстон ласково и торжественно объемлет меня, клянется мне своими пальмами и фонтанами. Для меня звонят колокола церкви Святого Михаила, и я, удивляясь, слышу в их звоне свое и только свое имя.

Пока мы идем по Брод-стрит, город мягкими ладонями продолжает врачевать язвы моей души. Проходя мимо домов, мы заглядываем в окна, наблюдаем за соседями, будто за рыбками в аквариуме. Вот семья сидит за поздним ужином. Одинокая женщина слушает оперу Моцарта «Так поступают все женщины». В большинстве домов люди без всякого выражения смотрят телевизор.