Пристрастие к смерти - Филлис Джеймс

— Не все. Вы взяли спички.

— Но я вернул их на место. Спички ничего не доказывают.

— Значит, он впустил вас вместе с велосипедом. Вот это мне кажется странным — то, что он вас впустил.

— Это еще более странно, чем вы думаете. Гораздо более странно. В тот момент я этого не понимал, но теперь понимаю: он знал, что я приду. Он меня ждал.

Кейт содрогнулась от почти суеверного ужаса. Ей хотелось крикнуть: «Но он не мог знать! Это невозможно!» Вместо этого она спросила:

— А Харри Мак? Вам действительно пришлось его убить?

— Разумеется. Ему не повезло, что он туда забрел. Впрочем, бедному придурку так даже лучше. Не жалейте Харри Мака. Я оказал ему любезность.

Повернувшись к нему лицом, Кейт спросила:

— А Дайана Траверс? Ее тоже вы убили?

Он косо усмехнулся и посмотрел куда-то сквозь нее, будто бы вновь переживая тайное удовольствие.

— В этом не было необходимости. Водоросли сделали это за меня. Я просто вошел в воду и наблюдал, как она тонет. Сначала белое пятно рассекало воду, потом пошло ко дну — и ничего не осталось, только жидкая чернота. Я ждал, считая секунды. Вдруг рядом со мной вынырнула рука — только рука, бледная и словно бы отделенная от тела. Вот это было жутко. Вот так. Смотрите — вот так.

Он резко выбросил вперед левую руку со скрюченными пальцами. Кейт заметила натянутые сухожилия под молочно-белой кожей. Она молчала. Медленно расслабив пальцы, он уронил руку и сказал:

— А потом и она исчезла. Я продолжал ждать, отсчитывая секунды, но больше ничего не было, даже ряби на воде.

— И вы поплыли, оставив ее тонуть?

Его глаза не без усилия сосредоточились на ней, и она снова услышала в его голосе заряд ненависти и торжества.

— Она смеялась надо мной. Никто не смеет надо мной смеяться. И никто больше не будет.

— А что вы чувствовали потом, зная, что сделали в ризнице, помня всю эту кровавую бойню?

— Всегда нужна женщина, — не отвечая на ее вопрос, продолжил он, — и у меня под рукой она оказалась. Не такая, какую я бы выбрал сам, но приходится довольствоваться тем, что имеешь. Это тоже было очень предусмотрительно с моей стороны. Я знал, что она никогда не проговорится после того, что между нами было.

— Мисс Мэтлок. Вы использовали ее не раз и по разным поводам.

— Не больше, чем Бероуны. Они считали, что она им безгранично предана. И знаете почему? Потому что они никогда не давали себе труда задаться вопросом, что она должна думать на самом деле. Такая расторопная, такая преданная. Почти член семьи, если не считать того, что она им никогда не являлась. Она их ненавидит. Не осознает этого — пока не осознает по-настоящему, — но она их ненавидит и однажды прозреет. Как я. Эта старая сука леди Урсула… Я видел, что она с трудом сдерживается, чтобы не выдать своего отвращения, когда Ивлин к ней прикасается.

— Ивлин?

— Мэтти. У нее, знаете ли, есть имя. Это они дали ей кличку, как кошке или собаке.

— Если они годами чрезмерно загружали ее работой, почему она не ушла?

— Слишком труслива. Она немного свихнулась, а раз ты побывал в сумасшедшем доме, да еще твой папаша убийца, люди начинают относиться к тебе с подозрением. Они не уверены, что тебе можно доверить их драгоценных отпрысков или позволить хозяйничать на кухне. О, Бероуны использовали ее в хвост и в гриву. Почему только они решили, что ей доставляет удовольствие носиться с этой эгоистичной старухой и обмывать ее обвисшие груди? Господи, не дай мне Бог состариться!

— Вы состаритесь, — пообещала Кейт. — Там, куда вас отправят, о вас будут хорошо заботиться. Здоровое питание, ежедневные упражнения, сон за крепко запертой дверью. Вы доживете до глубокой старости.

Он рассмеялся:

— Но они меня не убьют, правда? Они не могут. И я снова выйду на свободу. Излеченный. Вы удивитесь, как быстро меня вылечат.

— Только не в том случае, если вы убьете офицера полиции.

— Тогда будем надеяться, что мне не придется этого делать. Когда эта штука будет готова? Я хочу поскорее уехать.

— Скоро, — пообещала Кейт. — Уже скоро.

В кухне запахло пряным соусом. Кейт достала банку с макаронами и бросила пригоршню в соус, предварительно поломав. Треск показался неестественно громким. Если Алан позвонил в полицию, подумала она, они должны быть уже здесь, готовятся, наблюдают, прослушивают. Интересно, как они все разыграют? Позвонят и начнут долгий процесс переговоров? Ворвутся внутрь? Наверное, ни то ни другое. Пока не дадут ей знать о своем присутствии, они будут слушать и наблюдать, зная, что рано или поздно он вместе с заложницами выйдет из квартиры. Тогда у них появится наиболее удобный шанс захватить его. Если, конечно, они действительно здесь. Если Алан принял меры.

— Господи, — вдруг сказал он, — какое жалкое место. Неужели вы этого не видите? Вы думаете, оно приличное. Нет, вы считаете, что оно более чем приличное. Вы даже гордитесь им, не так ли? Какой унылый, заурядный, мрачный, консервативный «хороший вкус». Шесть мерзких чашек, висящих на крючочках. Вам ведь больше не нужно, правда? Шесть человек — вполне достаточно. Больше никто не придет, потому что ему не хватит чашки. И в шкафу то же самое. Я заглянул. Я знаю. Всех предметов по шесть штук. Все целенькое. Ни щербинки. Все аккуратно расставлено. Шесть глубоких тарелок, шесть мелких, шесть десертных. Господи, мне достаточно было открыть этот шкаф, чтобы понять, что вы собой представляете. Вам никогда не хотелось прекратить считать посуду и начать жить?

— Если под жизнью вы подразумеваете насилие и хаос, то нет. Этого я достаточно насмотрелась в детстве.

Не отнимая пистолета от головы бабушки, он потянулся левой рукой назад и открыл защелку на дверце шкафа. Потом достал одну за другой мелкие тарелки и поставил их на стол.

— Они выглядят ненастоящими, правда? Кажется, что они не бьются. — Взяв одну тарелку, он грохнул ее о край стола.

Тарелка разломилась точно пополам. Он взял следующую. Кейт спокойно продолжала стряпать, слушая, как бьются одна за другой тарелки. Осколки он аккуратно складывал на столе. Пирамида росла. Каждый удар напоминал пистолетный выстрел. Если полиция действительно здесь, подумала Кейт, если у них есть прослушивающие устройства, они это услышат и постараются идентифицировать звуки. Им тоже может прийти в голову, что здесь стреляют.

— Вам повезло, что снаружи нет легавых. Они бы заинтересовались, что я здесь делаю. Жаль было бы старую суку, если бы они сюда ворвались. Битые тарелки — это не грязь, вот кровь и мозги… Их на столе аккуратно не сложишь.

— Как вам это удалось? — спросила Кейт. — Как вам удалось не насторожить его? Вы ведь должны были войти в комнату полуголым, с бритвой в руке. — Она задала вопрос, чтобы польстить ему, успокоить. Чего она не ожидала, так это его ответа. Он вырвался из него так, как если бы они были любовниками и он наконец получил возможность сделать долгожданное признание:

— Вы ничего не понимаете! Он хотел умереть, чтоб ему сгнить поскорее, хотел! Он практически просил об этом. Он мог попытаться остановить меня, взмолиться, уговорить, затеять драку. Попросить о пощаде. «Нет, пожалуйста, не делай этого. Пожалуйста!» Все, что я хотел от него услышать, — слово «пожалуйста». Одно-единственное. Смог же священник его произнести. Но Пол Бероун, конечно, нет. Он смотрел на меня с таким презрением. А потом повернулся спиной. Говорю вам, он повернулся ко мне спиной! Когда я вошел, полуобнаженный, с бритвой в руке, мы долго стояли, глядя друг на друга. Он уже знал. Конечно, знал. Но я бы не сделал этого, если бы он не вел себя со мной так, будто я какой-то недочеловек. Я ведь пощадил мальчика. Я умею быть милосердным. Кстати, тот мальчик болен. Если вы выберетесь отсюда живой, сделайте для него что-нибудь, ради Иисуса. Или вам тоже наплевать?

Синие глаза вдруг заблестели. Он плачет, догадалась Кейт. Он действительно плачет. Суэйн плакал безмолвно, ни один мускул не дрогнул на его лице. И у нее похолодела кровь, потому что она поняла: теперь возможно все. Она не испытывала жалости к нему — лишь отстраненное любопытство — и почти не смела дышать, опасаясь, чтобы у него не дрогнула рука, чтобы пистолет, прижатый к бабушкиной голове, не выстрелил. Она видела расширившиеся глаза старушки, остекленевшие так, словно та была уже мертва, ее застывшую от ужаса фигуру. Бабушка боялась даже моргнуть под дулом, больно вдавившимся в беззащитный череп. Но Суэйн взял себя в руки. Издав то ли всхлип, то ли смешок, он сказал:

— Господи Иисусе, ну и глупый, должно быть, вид у меня был: практически голый, в одних брюках, и с бритвой. Он не мог не заметить бритву, я ведь ее не прятал. Он должен был прийти в ужас, предотвратить… Но он знал, зачем я пришел, потому что посмотрел на меня так, словно сказал: «А, это ты. Как странно, что это оказался именно ты». Как будто у меня не было выбора. Как будто я был всего лишь инструментом. Безмозглым. Но у меня был выбор. И у него тоже. Господи, он ведь мог меня остановить. Почему он этого не сделал?!