Современный российский детектив-2. Компиляция. Книги 1-23 - Андрей Владимирович Поповский

боялась, доченька. Да и отец твой… я имею в виду, который тебя вырастил, просил не говорить об этом.

— Она так и сказала: «я имею в виду, который тебя вырастил», и это более всего поразило ее.

Боже милостивый! Отец… отец, которого она так любила, которым так гордилась с самого детства и по стопам которого пошла, став в конце концов признанным искусствоведом, и вдруг… «я имею ввиду…».

Что-то страшное и чужеродное крылось за этими словами, и она не могла не спросить у матери:

— Ты любила его?

— Кого?

— Отца!

— Державина?

— Господь с тобой, мама! Я говорю…

— А-а, — словно вспомнив нечто совершенно постороннее, протянула мать, и на ее лице застыла скорбная улыбка. — Наверное, любила. Но дело даже не в этом…

— А в чем? В том, что он не бросил тебя с чужим ребенком на произвол судьбы и даже признал меня своей дочерью?

— Не надо так со мной, прошу тебя, — едва слышно прошептала мать и словно замкнулась в своей скорлупе, думая о чем-то своем.

— Дура! — нарочито громко произнесла молчавшая до этого тетка, и непонятно было, к кому больше относится это определение: к матери или же к ней.

В ту ночь она не сомкнула глаз, а утром подошла к лежавшей на подушках матери и вдруг разревелась по-детски, уткнувшись лицом в ее ладони. Мама, словно маленькую девочку, погладила ее по голове, и она едва слышно, будто стеснялась своих собственных слов, спросила:

— У тебя сохранилась его фотография?

— Твоего отца?

— Да.

Скорбный вздох и…

— К сожалению, нет. Я… я не хотела нанести боль человеку, который стал твоим отцом, и…

— И ты уничтожила его фотографии?

Утвердительный кивок головой и виноватый взгляд, брошенный из-под припухших век.

Потом они всплакнули, как бы прося друг у друга прощения, однако надо было готовиться к приходу американских гостей, и она на какое-то время забыла о нервно-лихорадочной боли в груди, прибираясь в квартире. А потом… наступил тот самый момент, когда она по-настоящему уразумела, что у нее действительно было два отца, два любящих сердца, один из которых помогал ее матери стирать и гладить ночами грязные пеленки, а второй страдал от гложущей тоски и своего бессилия в далекой Америке.

Довольно элегантный и предупредительный Моисей Рохлин, официальный представитель нотариальной конторы Натансона, зачитал ей и матери завещание, составленное ее отцом перед отлетом в Россию, а она… она так и не смогла до конца осознать, насколько круто может измениться теперь их жизнь. И только после ухода гостей, когда она мыла на кухне чашечки и тарелки китайского сервиза, а затылочная часть наполнялась тупой, нарастающей болью, она вдруг словно очнулась от того состояния, в котором пребывала все это время, и до нее дошел весь смысл происшедшего.

Отец оставил им колоссальное даже по американским меркам состояние, и теперь они с матерью миллионеры.

Миллионеры!

В это трудно было поверить, но это было так.

Недвижимость на Манхэттене, довольно приличный счет в банке, коллекция старинных икон и картин русских передвижников, страховая стоимость которых определялась цифрой со многими нолями. И все это…

Теперь, по крайней мере, можно будет отправить мать с теткой в Германию или в ту же Америку на лечение, и, дай-то Бог, она опять встанет на ноги.

От этой мысли хоть немного прояснилось в голове, и Злата, составив на кухонный столик чашечки из тонкого фарфора, взяла в руки запечатанный конверт с письмом отца, который ей передал после оглашения завещания Моисей Рохлин.

Точно такой же конверт был передан и матери, который она, кажется, вскрыла сразу же, как только осталась в комнате одна. А она вот никак не могла решиться на то, чтобы вскрыть конверт, на котором было всего лишь два слова: «Для Златы!». Мешала внутренняя дрожь и еще непонятно что.

Наконец она все-таки смогла пересилить свое состояние и, чувствуя, как чуть дрожат руки, вскрыла конверт. Выхватила глазами первую строчку, которая заставила ее задохнуться от слез, и с силой растерла виски.

«Здравствуй, моя дорогая девочка! — вчитывалась она в пляшущие перед глазами буквы. — Не знаю, имею ли я право называть тебя дочерью и простишь ли ты меня, что не я, а мой друг встречал тебя и твою маму из родильного дома, но поверь мне, я проклял тех людей, которые выкинули меня из России, мне жаль, что не смог поцеловать твое прелестное личико. И поверь, не моя вина, что так сложилось в жизни и тебя нянчил другой человек.

Господи, Злата! Если бы ты знала, как больно писать мне эти строки и сколько слез я пролил, вспоминая твою маму и представляя, как ты растешь. Сознаюсь, в моем доме хранятся несколько альбомов твоих фотографий, которые делали специально для меня в разные годы твоей жизни, и я, всматриваясь в твои глаза, которые удивительно похожи на мои, мечтал о том, что Господь внемлет моим молитвам и я смогу обнять тебя и расцеловать как отец. Но чувствую, что мне уже не испытать этого счастья, и я прошу тебя об одном: постарайся правильно понять все то, что случилось тридцать лет назад. Возможно, мне надо было поступиться на тот момент своей совестью, и, возможно, это было бы правильно, но я еще не знал, что мама уже носит тебя в своем чреве, и…

Прости!

Порой я ловил себя на том, что надо бы принять более активные меры и вывезти тебя с мамой в Америку, но к тому времени, когда я мог бы это сделать, ты уже считала своим родным отцом совершенно другого человека, мне рассказывали, что вы счастливы, и я не мог, не имел права ломать вашу жизнь.

Дорогая моя дочка! Это письмо может попасть к тебе только в случае, если со мной что-то случится, а предчувствия меня не обманывают, но если бы вдруг я остался жив, то обязательно нашел бы возможность открыться тебе во всем. Я любил и продолжаю любить твою маму, и поэтому прошу принять мое завещание как попытку загладить свою вину перед вами. Всегда любящий тебя отец.»

Подпись и число, когда было написано письмо.

Не в силах справиться более со слезами, которые словно перевернули что-то в ее душе, расчистив дорогу для нахлынувших чувств, Злата ткнулась лицом в ладони и зарыдала, содрогаясь при каждом всхлипе.

— Господи милостивый, да за что же нас так?.. — причитала она, не в силах остановиться.

Затихла, когда немножко полегчало, и вытерев слезы, прислушалась к звукам, которые доносились из-за двери.

В соседней комнате