Вся Робин Хобб в одном томе - Робин Хобб

голодные времена рыба принадлежит тому, кто её поймал, а не тому, кто её первым увидел! Вы что, позабыли, кто мы такие? Неужели у вас совсем разум отшибло?..

Какое-то время чужой Клубок висел перед ним неподвижно, лишь хвосты чуть-чуть шевелились. Забытый косяк давно исчез вдалеке. А потом… Потом на Моолкина бросились все шестеро — бросились так, словно их невыносимо обожгла сама разумность его речей. Они мчались с разверстыми пастями, полными острых зубов, со стоящими торчком ядовитыми гривами, с бешено работающими хвостами… Охваченная ужасом Шривер видела, как они обвили Моолкина и потащили его на дно.

— На помощь! — завопил Сессурия. — Они же растерзают его!

Этот крик вывел Шривер из оцепенения. Точно две стрелы, бок о бок они ринулись вниз и принялись почем зря молотить схвативших Моолкина чужаков. Те рвали его зубами, словно он был не сородичем, а дичью. Моолкин отбивался изо всех сил. Его кровь пополам с ядом удушающим облаком расплывалась в воде. Золотые пятна на боках вспыхивали в тучах взбаламученного ила. Зрелище необъяснимой жестокости чужаков заставляло Шривер то и дело визжать от ужаса и несправедливости — что, впрочем, не мешало ей исправно запускать в них зубы, между тем как Сессурия, превосходивший её размерами, яростно колошматил могучим хвостом.

Наконец, улучив момент, Сессурия подхватил истерзанного вожака и стремительным рывком выдернул его из свалки. И поспешил прочь, унося Моолкина в своих кольцах. Шривер только рада была прекратить бой и устремиться за ним. Их никто не преследовал. Излитый в воду яд сделал свое дело — надышавшиеся им чужаки дрались теперь между собой, только слышны были проклятия и взаимные оскорбления. Даже не слова, а наборы механически затверженных звуков, лишенные осознанного смысла… Шривер не оглядывалась назад.

Некоторое время спустя, когда Шривер усердно выделяла целебную слизь и смазывала ею израненного Моолкина, тот подал голос.

— Они забыли, — проговорил он тихо. — Напрочь забыли, кто мы и что. Слишком много времени прошло, Шривер… Они растеряли последние обрывки воспоминаний и утратили цель… — Она осторожно приладила на место лоскут полуоторванной плоти, и он вздрогнул от боли. Шривер обильно запечатала рану слизью. — Они, — продолжал Моолкин, — то, чем со временем станем и мы…

— Тише, — ласково обратилась к нему Шривер. — Помолчи пока. Отдохни…

Она осторожно оплела его всем телом и зацепилась хвостом за скалу, чтобы не относило течением. Сессурия присоединился к ним и сразу уснул. А может, просто молчал, замерев в неподвижности, и предавался тем же горестным размышлениям, которые снедали и Шривер… Она надеялась, что это не так. Ей самой едва-едва хватало мужества, чтобы не утратить остаток уверенности. Значит, и Сессурии придется собраться с духом…

Но более всего её заботило состояние Моолкина. Он сильно изменился после встречи с серебряной подательницей. Другие податели — те, что пребывали одновременно в Доброловище и Пустоплесе, — были всего лишь кормушками. Но она — нет, она была совершенно иной. Её запах тотчас начал пробуждать в них воспоминания, они устремились за нею, уверенные, что дивное благоухание вот-вот приведет их к Той, Кто Помнит… И что же? Оказалось, что она даже не принадлежала к их роду! Они стали звать её, все ещё на что-то надеясь, но она им не ответила. И при этом кормила белого змея, выпрашивавшего у неё еду! Тогда-то Моолкин и отвернулся от неё, объявив, что она не может быть Той, Кто Помнит, а стало быть, незачем за нею и следовать… И тем не менее с тех пор её аромат постоянно был с ними. Пускай её не было видно — Шривер хорошо знала: она рядом. Моолкин по-прежнему двигался за нею. А они — за ним, за своим вожаком…

Он глухо застонал и шевельнулся в её плотных объятиях.

— Боюсь, — сказал он, — теперь — последний раз, когда мы проделываем этот путь, будучи чем-то большим, нежели просто животными…

— О чем ты? — неожиданно осведомился Сессурия. И неловко повернулся, чтобы встретиться глазами с ними обоими. Неловко оттого, что в драке ему тоже порядком-таки досталось, хотя ни одна рана серьезной и не была. Самым скверным был глубокий прокус возле ядовитой железы, как раз за челюстным сочленением. Попади вражьи зубы прямо в железу, Сессурию убил бы его собственный яд. Покамест, однако, удача хранила потрепанные остатки Клубка.

— Поройтесь в памяти, — пустым голосом велел Моолкин. — Вспоминайте не просто приливы и отдельные дни, но годы и десятилетия… То, что было много десятилетий назад! Мы уже бывали здесь прежде, Сессурия. Все Клубки собирались вместе и путешествовали в здешние воды… И не однажды, но великое множество раз. Мы приходили сюда, разыскивая Тех, Кто Помнит — немногих, наделенных полной памятью нашего племени. Нам ясно было обетование… Мы должны были собраться все вместе — и тогда к нам вернется наша история и нас поведут в безопасное место, где совершится наше преображение. Там мы возродимся… Но множество раз мы обманывались в своих ожиданиях. Раз за разом мы собирались и ждали… А потом прощались с надеждами, забывали наше предназначение — и наконец возвращались обратно в теплые южные воды. И всякий раз те из нас, в ком уцелели остатки воспоминаний, говорили: «Быть может, мы ошибались. Быть может, обновление наступит не в этом году, не в этот сезон». Но на самом деле все было не так… Это не мы ошибались — нас подводили те, кто должен был выйти навстречу. Они не появлялись тогда… И, возможно, не появятся на сей раз…

Моолкин умолк. Шривер продолжала поддерживать его, не давая течению унести вожака. Это требовало от неё определенных усилий. Даже не будь течения — здесь на дне не было ласкового ила, лишь жесткие заросли водяной травы да обломки камней. Надо бы поискать лучшее место для отдыха… Тем не менее Шривер не хотелось никуда двигаться отсюда, пока Моолкин полностью не оправится. Да и куда им, собственно, теперь отправляться? Они успели вдоль и поперек обследовать это течение, несшее такие странные соли, и она больше не верила в то, что Моолкин действительно знает, куда ведет их. Интересно, куда бы она поплыла, если бы должна была сама выбирать себе путь?.. Слишком тягостный вопрос для её усталого разума. Шривер нынче менее всего была расположена напряженно раздумывать.

Она моргнула, очищая выпуклые линзы глаз, и проследила взглядом свое тело, переплетенное с телами сотоварищей. Её алые чешуи выглядели блестящими и яркими — но, может быть, лишь по контрасту с чешуей Моолкина, вконец потускневшей. Даже вереницы ложных глаз, некогда золотые, превратились в