Рыцарь света - Симона Вилар

Милдрэд и впрямь отметила, что при дворе немало южан. Смуглые, раскованные, любезные, нарядно одетые, они непринужденно держались, много смеялись, что-то игриво нашептывали на ушко своим соседкам. Ибо здесь обязательным условием было наличие у дам своих воздыхателей, даже супружеские пары сидели порознь, и замужние дамы могли любезничать с мужчинами, однако не выходя за рамки благопристойности. Сама Золотая Орлица следила за этим и задавала тон.

Начались танцы, и Милдрэд была несколько удивлена, когда ее тут же пригласил юный брат Генриха. Что это? Очередная любезность Элеоноры или те взгляды, какие порой бросал на нее ангелочек Гийом, и впрямь указывали, что она ему понравилась? Но в любом случае Милдрэд так давно не танцевала, что с охотой вышла с ним в круг, проигнорировав упрек Реми, что-де она лишила его удовольствия первым повести ее в паване.

Танцы в Нормандии кое в чем отличались от тех, какие были приняты в Англии. Но Милдрэд быстро уловила новомодные па и с удовольствием скользила в шеренге танцующих, сходясь и расходясь со своим кавалером, меняя партнеров, чтобы через зал опять подойти к нежно улыбающемуся ей Гийому, сплести с ним пальцы, слушать его любезные речи. Этот мальчик явно вошел во вкус заведенной Элеонорой моды на нежные ухаживания, да и сам он был таким милым и привлекательным, что Милдрэд даже растрогалась. Надо же, а она считала, что никто не осмелится сказать ей комплимент, опасаясь грозной тени чудовища, какое маячило за ней.

Следующий танец она уже кружила рука об руку с Реми, и он шутил, довольный тем, как ловко увел ее от мальчишки Гийома. Это их игривое соперничество развеселило Милдрэд. Да и вообще ей так нравилось танцевать! Угрюмый Юстас ненавидел подобные развлечения, а если где-то и устраивали пир, то дамы вскоре покидали его, словно им там не было места. При дворе же Элеоноры именно дамы были в центре внимания, и сама госпожа подходила к рыцарям, если те отказывались от танцев, указывала им на ожидающих приглашения женщин, говоря, что просто неприлично отсиживаться в стороне, когда есть свободные партнерши.

Герцогиня следила за устроенным ею праздником и в какой-то миг вдруг объявила, что теперь, когда пары уже сложились, настала пора развлечься пением. Ибо ничто не может более взволновать душу, как изысканная песня о том, что так волнует сердца, — о любви.

По ее знаку на середину зала вышел смуглый аквитанский трубадур и, перебирая струны арфы, запел звонким красивым голосом, в котором слышался легкий акцент, что придавало словам еще большее очарование:

Смотрю на нее, онемевИ сердце к ней так устремив,Что и в груди не сдержать,Если б на нем не лежалиДумы о той, что умножитВласть надо мною в тот срок, —Только о том и мечтаю!Готов я, любви восхотев,Жечь свечи и масло олив,Тысячи месс отстоять,Лишь бы мне счастие дали.Пусть мне Люцерну предложат —Светлой головки кивокЯ на нее не сменяю.

Милдрэд услышала, как невдалеке всхлипнула пухленькая молодая дама.

— О, Пречистая, кто же так извел его любовью? Клянусь былой девственностью, я бы утешила его, пусть даже потом супруг меня и поколотит!

На даму зашикали, и она замолчала, вытирая глаза краем головного покрывала.

Смуглый аквитанец продолжал петь:

На папском престоле воссевИль царственный Рим покорив,Все соглашусь потерять,Только б надеяться далее,Что поцелуй быть может, —Иначе — ведает Бог! —Нет ей доступа к раю [74].

— Они все влюблены в Элеонору, — услышала Милдрэд голос Реми. — А я бы пел для вас, если бы вы позволили.

Милдрэд слегка опешила, когда он сел у ее ног и положил голову ей на колени. Прогнать его? Она еще не знала здешних нравов, не знала, что тут сочтут бесстыдством, а что грубостью. Но тут, к ее облегчению, песня прервалась, все стали аплодировать, а Гийом Плантагенет что-то сказал Элеоноре, кивнув в сторону прильнувшего к коленям англичанки Реми де Гурне. И герцогиня его окликнула:

— Мессир Реми, вы, как я слышала, единственный из нормандских дворян, кто в состоянии тягаться в музицировании с нашими аквитанцами. Так что прошу вас, явите свое искусство!

Реми стал отказываться. Фрейлины Элеоноры почти подтащили его к трону госпожи, но рыцарь умолял не принуждать его, чтобы известные певцы юга не говорили потом, что Нормандия смеет соперничать с ними в искусстве, в котором им нет равных.

— Если вы сейчас же не потешите нас, Реми, — начала герцогиня, обиженно надув губки, — то я запрещу вам целовать мне руку при встрече.

Ее фрейлины, уловив настроение госпожи, тут же принялись наседать на нормандского рыцаря:

— А я, Реми, не разрешу вам подсаживать меня в седло!

— А я не позволю смотреть в мое декольте!

— Я не поднесу вам вина!

— Я запрещу вам меня целовать!

— А я не коснусь бедром вашего бедра!

Милдрэд их нравы казались излишне вольными, она смутилась, особенно когда Реми оглянулся на нее, будто ожидая, что и саксонка присоединится к этим игривым упрекам. Но и без нее было кому его донимать.

— Несносный Реми, если вы не споете, то никогда не узнаете, какая тесьма на моей нижней рубашке!

В конце концов рыцарь поднял руки, показывая, что сдается, и ему подали лютню. Он умело и быстро пробежал пальцами по струнам.

— Высокочтимая госпожа и вы, милые прелестницы, я спою вам песню, какой научил меня сам Генрих Плантагенет. И прошу вас быть снисходительнее к скромному исполнителю. Моя госпожа догадается, что песня герцога обращена исключительно к ней, а та, о ком я сейчас думаю, — тут он оглянулся и посмотрел на сидевшую в стороне Милдрэд, — пусть поймет, что именно для нее вкладываю в исполнение всю свою душу.

Едва он заиграл, как Милдрэд напряглась, лицо ее окаменело.

Далекий свет меня манит…Пойду издалека.Пусть Бог в пути меня хранит —Любовь моя крепка.Ведь это ты — далекий свет,К тебе иду сквозь мрак.И верю — ты моя судьба.Аминь. Да будет так!

Странно звучала эта песня в устах нормандца, исполнявшего ее низким грудным голосом. Милдрэд помнила ее совсем в другом исполнении… Иной голос, иной взгляд, иные интонации… Это была их с Артуром песня… Она помнила, как он пел ее среди просторов холмистых пастбищ в Уэльсе, как смотрел на нее в замке Кос, среди толпы, но она знала, что он поет только для нее… Об этом говорил его голос, его взгляд, обращенный к ней, как будто только она одна могла быть на целом свете.