Монтаньяры - Николай Николаевич Молчанов

Богатые, «порядочные» люди не любили бывать здесь и смешиваться с чернью. Действительно надо было обладать исключительной страстью, темпераментом, необычайной заинтересованностью в общественных делах, чтобы терять время на выслушивание нередко бессвязной и неграмотной болтовни, прерываемой резкими перепалками и грубыми выкриками. Картину секционной борьбы в Париже трудно представить реально, если не учитывать наблюдавшуюся ранее слабую политическую активность столичного населения. В крупнейших выборах участвовало лишь около десятой части 700-тысячного населения города. Только в трех-четырех секциях, кстати с наиболее богатым населением, проявлялось больше активности. Но чаще собиралось не более сотни человек, а то и меньше. Но зато это были настоящие политические бойцы, одержимые люди, действительно «бешеные». Голосовали открыто, часто просто криками, и санкюлоты, всегда более смелые, чем осторожные состоятельные люди, обычно брали верх. Но вот по призыву жирондистов буржуа устремились в секции. Они сразу убедились, что все выборные должности уже заняты беднотой, часто людьми крайних убеждений. Презрительно третируя долгое время секционные собрания, буржуа упустили время. Добиться перелома настроения в пользу жирондистов теперь уже трудно. Убеждение, что их надо устранить из Конвента, уже укоренилось, а многие сторонники Жака Ру считали, что для пользы дела следовало бы разогнать и весь Конвент, заменив его революционной Коммуной по образцу той, которая возглавила восстание 10 августа прошлого года. Но и в таких условиях буржуазии часто удавалось захватывать руководство, например в секции Елисейских полей. И хотя в целом по Парижу большинство секций оставалось за санкюлотами, соотношение сил колебалось. Ведь была еще и Национальная гвардия, состоявшая из вооруженных граждан. Даже по подсчетам самых левых и самых революционных вожаков санкюлотов буржуазные батальоны насчитывали 160 тысяч человек, они явно превосходили батальоны санкюлотов из восточной и северной частей Парижа. Поэтому в случае прямой атаки на буржуазную собственность и тем более осуществления лозунга некоторых «бешеных»: «Грабь награбленное!», исход дела мог оказаться плачевным для них. Это понимали далее самые яростные из «бешеных» и поэтому не шли дальше требования лишь частичного ограничения частной собственности вроде максимума цен и чрезвычайного налогообложения богатых. Так, Коммуна Парижа по инициативе Шометта установила налог на богатых в размере 12 миллионов на покрытие военных нужд, конкретно на борьбу с восстанием в Вандее. В общем, дальше стихийных рукопашных схваток где-нибудь в Люксембургском парке или на Елисейских полях между богатой молодежью и санкюлотами дело не доходило.

Социальная борьба не выходила из рамок законных петиций секций и Коммуны. Народные представители сами склонялись к компромиссу. Так, депутация граждан предместья Сент-Антуан прямо заявляла 1 мая в Конвенте: «Пусть будет установлен максимум, и мы все будем защищать вашу собственность и еще больше собственность отечества». Однако, чтобы навязать это предложение об условиях сделки, использовалась и угроза: «Если вы их не примете, то мы заявляем вам, что мы находимся в состоянии восстания, десять тысяч человек стоят у входа в зал».

Только в результате такого давления Конвент принял 4 мая декрет о максимуме цен на муку и зерно. Впрочем, до реального выполнения его пройдет еще много времени и событий. Итак, давление народа и собственный интерес буржуазии, отнюдь не заинтересованной в реставрации феодальной системы, определяли социальную политику монтаньяров. Это проявилось даже в таком внешне весьма революционном мероприятии, как заем у богатых на огромную сумму в один миллиард ливров. Министр финансов Камбон, разъясняя буржуазии смысл этого мероприятия, говорил, как бы от имени бедняков, имитируя их соображения: «Ты богат… Я хочу уважать твою собственность, но я хочу вопреки тебе самому связать тебя с Революцией, я хочу, чтобы ты ссудил свое состояние Республике, и, когда свобода будет установлена, Республика вернет тебе твои капиталы». Впрочем, это была вовсе не «жертва» богатых, а выгодная сделка: квитанции займа принимались в уплату при покупке имений эмигрантов. В условиях обесценения денег заем оказался очень выгодным для буржуазии. Если монтаньяр Камбон, богатый коммерсант, рассуждал как деловой человек, то иначе подходил к социальным проблемам Робеспьер.

Даже сугубо материальные, денежные дела, а тем более политические он всегда переносит в область морали. Как и Камбон, Робеспьер стремится усилить общий фронт Горы, буржуазии и санкюлотов. Он говорит 8 мая в Конвенте: «Не различайте людей по их имущественному положению или по их должности, но по их характеру». У него всегда упрощенная, но зато доходчивая и понятная народу нравственная, этическая схема: «Существуют только две партии, партия продажных людей и партия людей добродетельных».

В том же выступлении Максимилиан умудряется с помощью своей удивительной логики внушать, причем на примере собственной личности, как прекрасно быть бедным и какое несчастье быть богатым: «Часть защитников народа позволила себя подкупить. Я тоже мог бы продать свою душу за богатство. Но я в богатстве вижу не только плату за преступление, но и кару за преступление, и я хочу быть бедным, чтобы не быть несчастным».

Разумеется, и в этой речи Максимилиан говорит о народе, говорит, как всегда, с патетической взволнованностью и трепетом: «Доверенные мне народом обязанности были бы для меня мучением, если бы при виде лицемерия, от которого он страдает, я не поднимал мужественно голоса в его защиту». Естественно было бы ожидать, что оратор скажет о тех страданиях, которые испытывал тогда народ от голода. Ведь достаточно было взглянуть на длинные очереди у хлебных лавок или просто слушать то, о чем говорилось в многочисленных петициях, непрерывным потоком поступавших в Конвент. Нет, Робеспьер имеет в виду не это, а то, что на народ клевещут, будто он возмущен роскошью, богатством буржуазии и своей нищетой, столь явной из-за имущественного неравенства. И Робеспьер «мужественно» опровергает эту клевету: «Санкюлоты, неизменно руководствуясь любовью к человечеству… никогда не претендовали на имущественное равенство, а на равенство прав и счастья». Здесь та же самая логика: лучше быть бедным, голодным и счастливым, чем богатым, сытым и несчастным!

Правда, не вся речь состоит из самовосхваления и обычного перечисления всего того, что Робеспьер сделал для Революции. Он перечисляет конкретные действия, которые уже и без его призывов осуществляет Коммуна. Что касается своих намерений, то Робеспьер заявляет: «Я презираю все опасности ради того, чтобы нанести поражение тиранам и спасти свободу».

На другой день политический агент Дютор, присутствовавший на заседании Якобинского клуба, пишет в своем донесении министру внутренних дел: «Робеспьер теряет доверие к себе по причине своей