Фантастика 2002. Выпуск 3 - Андреи Синицын

Властно он произнес это: «Оформляйте!» — так, что я было чуть не ответил: «Слушаюсь!», но вовремя прикусил язык и стал оформлять: сел, подтянул к себе журнал регистрации и вынул из настольного прибора авторучку. Прежде всего я отметил дату и время прибытия: шестнадцатое мая, двенадцать девятнадцать (я глянул на стенные часы, показывающие двенадцать восемнадцать, потом на свои наручные, утверждающие, что теперь двенадцать двадцать, — и выбрал среднее), кашлянул для солидности, почесал колпачком ручки щеку. Так… фамилии.

— Так, — сказал я. — Ваши данные, господа.

— Боярышников Лев Степанович, — сухо объявил седовласый.

— Ропшин Герман Юрьевич, — охотно представился молодой.

Я записал.

— Цель прибытия?

— Частные лица, по своей надобности, — после крохотной, но все же паузы ответил Боярышников.

Я записал и это.

— Так. Срок проживания… то есть на сколько вы намерены остановиться?

— Двое суток.

На этот раз ответ был дан без малейшего промедления.

— Я это спрашиваю потому, что у нас принято оплачивать вперед, — сказал я извиняющимся тоном. — Таково распоряжение владельца! Но разумеется, потом можно продлевать, — поспешил добавить я. — Продлевать срок пребывания… то есть увеличить длительность проживания… э-э… продолжительность…

Я вторично запутался в словах и потерялся совсем. И снова Ропшин выручил меня, спросив шутливо:

— А если мы у вас на год приостановимся?

— Пожалуйста! — Я облегченно рассмеялся, принимая шутку. — На год, на два… Пожалуйста!

— Ну и отлично, — сказал он и вынул из внутреннего кармана пиджака изящное кожаное портмоне. — Формальности все?

— Не совсем. Вот тут еще одна графа…

— Что такое? — удивился Ропшин.

— Место постоянного проживания.

— А! Петербург.

Да, столичную лощеность не спрячешь. Хотя они вроде и не думали чего-то там прятать… да.

— Цена недорогая, господа… два тридцать пять за место, за двоих четыре семьдесят, двое суток. Итого девять сорок.

Ропшин звучно припечатал червонец ладонью к дубовой стойке:

— Без сдачи. — И снова белозубо улыбнулся.

Я оформил счет-квитанцию, отдал первый экземпляр Боярышникову, второй сунул в папку, спрятал купюру в несгораемый ящик и достал ключ от девятнадцатого. За это время я успел продумать некоторый план действий, и вот почему: коммерсант съехал всего час назад, и в номере успели лишь наскоро прибраться и переменить на одной кровати постельное белье, и нужно было поменять скатерть на столе, дорожки на полу и сделать влажную уборку. А между тем старшая горничная Ирина уехала в прачечную получать свежее белье; вторая, Лукерья, работала наверху, в престижных люксовых номерах, и никак нельзя было ее оттуда снимать… Оставалась третья, Анна, горничная низшего разряда, полууборщица, два месяца как из деревни. Я с тоской подумал, что кошмарно неотесанная деваха Анна шокирует этих петербуржцев, но иного выхода у меня не было. Я решился.

— Федор! — окликнул я швейцара и повернулся в его сторону. И чуть не поперхнулся. От удивления: такого Федора я видел в первый раз. Я привык видеть физиономию, исполненную идиотского глубокомыслия, — а тут вдруг совершенно человеческое лицо! И на лице тревога, и вопрос, и некая растерянность! А взгляд швейцара был нацелен пониже левой кисти Боярышникова. Туда, где черный атташе-кейс.

От оклика моего Федор запоздало дрогнул и моментально вернулся в свой обычный вид.

— Слушаю, Антон Валерьянович, — сказал он, глядя мне в лицо с прежней служебной многозначительностью.

Наверное, на какое-то мгновенье я застыл — три четверти секунды, не длиннее. Я опешил. Федор был другим. Я был готов поклясться! Был другим. «Маски долой!» — вдруг пронеслась в мозгу моем раздражающе знакомая фраза, но я никак не мог вспомнить, откуда же!.. И навязчиво завспоминал было. Но тут же оборвал себя: не время. И это тоже все в течение секунды.

— Федор… ты остаешься за меня здесь, пока я буду наверху поселять господ… — заговорил я, прогоняя озадаченность; откашлялся, и голос мой зазвучал деловито. — Позови Анну; она где-то тут, на первом этаже. Позови ее сюда! Я подожду пока.

Но тут Анна объявилась сама, не успел Федор углубиться в коридор: оказалось, что она убиралась в ближнем номере. Анна была мордастая молодуха, не столько толстая, сколько бесформенная: тумбочка такая. Она постоянно шмыгала носом, вытиралась рукавом, что-то жевала, и неистребимо пахло от нее луком.

— Так, — сказал я. — Анна, ты со мной сейчас, в девятнадцатый номер… Федор, остаешься за главного. Мест нет — повесь табличку на дверь. Если кто меня по телефону — я занят, поселяю гостей. Ясно?.. Прошу, господа!

Впрочем, господ не надо было просить. Они повернулись налево и все тем же барским шагом, не оборачиваясь, двинулись вверх по широкой лестнице, так что мне, выбравшись из-за конторки, пришлось поднажать, настигая их. За мной, шмыгая и стараясь не чавкать, поплелась Анна. Мой взгляд упал на обувь приезжих, и я снова морально покалечился.

Башмаки на мне были разношенные и удобные, ноге привычно и легко, поэтому я их жаловал. Но тут от неловкости и стыда у меня аж ноги скрючились в них, в башмаках этих, являвших теперь в моих глазах яркий образец застарелого уродства! Я робко глянул снизу вверх на уверенно ступающих по лестнице Боярышникова и Ропшина. На их осанистые прямые спины и щегольски подстриженные затылки. Я уловил тонкий запах незнакомого дорогого одеколона — и тоскливая зависть придавила плечи.

Это было совсем не то, что ощущалось мной, когда я представлял Нестерова в Париже. Та зависть была простецкая, простодушная: позавидовал и тут же позабыл. А это нет, это другое, это было тягуче болезненно, вроде того, как сорвал болячку с незатянувшейся ранки. Так вроде знаешь, что есть люди из недоступных тебе сфер — но, не встречая их, живешь не тужишь… А тут вдруг встретил — и какой жестокий разрыв между ними и тобой! Как трудно пережить это воочию! Для них пустяк: провинциальная второсортная гостиница, нелепо-услужливый портье в дурацких башмаках… Посмеяться и забыть, забыть на второй же день после возвращения в свой петербургский мир, который для меня замкнут навсегда… Навсегда! Какое слово… Какое больное прикосновение!.. Я поник. Нет, черт возьми, лучше б они не появлялись, лучше не приезжали, не травили душу!..

Терзая себя такими мыслями, я опомнился тогда только, когда поднялись на маленькую площадку третьего этажа. Тут я завибрировал было, что тесное получердачное помещение угнетающе подействует на гостей, но ничего подобного… Со словами: «Позвольте… позвольте, господа!» — я деликатно протиснулся к двери, открыл ее и отпрянул к лестнице.