Антология советского детектива-45. Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Семенов Юлиан Семенович

— На этой проклятой войне женщины и дети гибнут почти так же, как солдаты, — тяжело вздохнул начальник казино. — Приходите к нам в субботу на вечер! Немного развеетесь. — И протянул ладонь. — Меня зовут Рихард.

— Вальтер, — крепко сжал его руку Лунь. — Спасибо, дружище, за все!

Он спустился в зал, хотел взять еще коньяку, но передумал: нельзя расслабляться, надо брать себя в руки. Сел за руль и помчался в Малиновку.

Петрович и Чуднов обрадовались ему, как родному. Им было весьма неуютно во враждебном городе — без языка, без прикрытия. Они сидели в фургоне, не высовывая носа, как дети, напуганные долгим отсутствием матери.

Лунь учинил им строгую проверку урока и тут же задал им новые слова и выражения. Все это отвлекало от мыслей о Вейге…

* * *

На банной каменке Двойра жарила лук, а Борух молча чистил картошку. Жена, как всегда, донимала его упреками:

— Я же тебе говорила, надо ехать в Оршу!

— А что, в Орше нет немцев?

— Ну, тогда надо было ехать сразу в Москву!

— А кто у тебя в Москве?

— Лучше никого не иметь в Москве, чем кучу родственников в минском гетто!

Помолчали.

— Ну, мы, слава богу, пока не в гетто! — вздохнула Двойра.

— Пока нет. А что завтра? В доме полно немцев.

— Странные немцы. Я сама слышала, как они говорят по-русски.

— А что, немцы не могут говорить по-русски? А полицаи на каком говорят?

— Так это ж не полицаи.

— Двойра, откуда ты все знаешь, когда Циля осталась в Бресте?

— Бедная Циля! Она осталась в Бресте!

— А мы с тобой очень богатые? Тут никому не надо фото. Даже на могилку. Азохен вэй, товарищи бояре! Приехали в столицу!

— Скажи мне лучше, как идти на базар. Если я пойду прямо, а потом поверну направо — там будет базар?

— Он там будет, даже если ты повернешь налево. Только не надо тебе туда ходить. Ты так похожа на еврейку, что тебя в первую же облаву отправят в гетто. И будешь ходить с желтой звездой.

— А ты не похож на еврея?

— Ну, если только в профиль. А так меня даже за поляка принимали.

— Как говорил мой дед: «Вос тойг мир майн поймаш рэйдн, аз тэ лозт мих ин хойф нит арайн?[156]». А куда ты спрячешь свой профиль?

— Кому он нужен, мой профиль?

— Да тем же полицаям, которые будут проводить облаву.

— Полицаи, как ты говоришь, у нас в доме. И никто не спросил, почему с таким профилем и не в гетто?

— Ой, Борусь, как мне страшно за тобой!

— Эс зол зих горнит трефн вос эс кон зих трефн![157]

Глава восемнадцатая

На лесном кордоне

Едва поднявшись на ноги, Синягин, улучив минуту, когда в избе никого не было, встал под иконы, висевшие в красном углу, и принялся благодарить Всевышнего за свое чудесное спасение. Крестился он левой рукой, правая — покоилась на перевязи.

— Прими, Господи, — шептали его губы, — благодарение раба твоего за все, что ниспослал мне в эту войну, и за то, что не оставил меня без благодати своей на поле брани…

Много видел Роман Лихоконь на своем веку, а такого и представить себе не мог — чтоб красный командир поклоны перед иконами отвешивал! Стоял он на пороге и тихо смотрел на диковинное зрелище. Потом окликнул «капитана»:

— Пойдем, что покажу!

Синягин молча пошел за стариком. Шли они не долго — пока едва заметная тропка не привела их в густой березняк, а там — на маленькой полянке стояла на четырех пнях, как на курьих ножках, часовенка, срубленная из сосновых плах.

— Сам срубил, — похвастал дед. — Здесь сам молюсь, и ты молись. Отсюда молитва доходчивей.

Роман Михайлович зажег свечу перед образом Казанской Божьей Матери.

Синягин тихо обомлел: так вот где она, русская душа, спасалась от большевистской ереси! Вот как она приоткрылась ему. Сначала пришлось собственной кровью полить эту землю и только потом увидеть этот потаенный храм… И встал он на колени перед старинной иконой, на рябиновой доске, писаной по старообрядческому чину, и молился истово. Дед тоже преклонил колени и стал просить здравия всем своим подопечным и упокоения души убиенной рабы Божией Татианы…

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Возвращались вместе.

— Об этом месте — никому! — попросил Лихоконь.

Синягин молча пожал ему сухую жилистую ладонь.

В его душе поразительным образом уживались изречения Заратустры и Заповеди Христа. Он полагал, что в отношении врагов он имеет право быть сверхчеловеком. Ницше укреплял его воинский дух. В остальном, с друзьями, а также близкими и ближними — он держался в рамках христианской морали. Ходил на исповеди и соблюдал посты, как это делали все его предки на протяжении десяти веков. Он полагал, что именно православие сделало из христианства — религии рабов — веру защитников Родины.

* * *

Как-то Макаров помогал леснику ставить самовар — щепил лучину для растопки. Убедившись, что Алеши поблизости нет, завел с дедом непростой разговор:

— Я бы мальчонку к себе в часть взял. Был бы он у нас сыном полка. Классного летчика бы из него вырастил.

Старик призадумался, потом усмехнулся:

— Да и где он твой полк-то?

— Полк пока без меня воюет. Но я к нему выйду. Шасси вот подремонтирую — и в путь.

— Что ж, и мальчишку с собой потащишь?

— А чего его тащить? Сам пойдет. Мы уже сговорились — ему летать охота.

— Мне, может, тоже летать охота… Но куда вы по войне пойдете? А как немец вас сцапает? И себя, и парнишку погубишь. Пускай он пока здесь обретается — будет у меня заместо внука. Плохо ли ему здесь на молоке да на малине? У него тут и мамка неподалеку лежит… А как с полком вернешься, так и забирай его.

Макаров потер шею, что было у него признаком крайнего замешательства.

— А, пожалуй, ты прав… Ты мальчонку сохрани. Будешь ему дедом. А я вроде как отцом. Я бы его и в свои сыновья взял, детей пока не имею… А этого бы вырастил. Запал, стервец, в душу!

— Да и мне запал, — признался старик. — Смышленый парнишка, ловкий такой, боевой… Я тут кругом сирота…

— Лады! На том и порешим… А тебя я, Роман Михайлович, к правительственной награде представлю — за спасение наших людей. К ордену представлю!

Лихоконь невесело усмехнулся:

— Был у меня орденок, да и тот пришлось в реку бросить.

— Что за орден?

— Святого Станислава третьей степени. За бои под Мукденом получил. Ага… Назвали меня тут умные головы «царским прихвостнем» за этот орденок. Обещали срок дать. Ну и бросил я его в Ясельду.

— Дуроломов во все времена хватало, — вздохнул Макаров. — Их бы туда — под Мукден или бы к нам, под Волковыск. Так и медальке бы поклонились, не то что ордену…

— А эта бабенка молодая, — кивнул старик на Ольгу, хлопотавшую по хозяйству, — она тебе кто?

— Да никто. Официантка из летной столовой. Вывез ее от немцев на самолете, да сам видишь — далеко не улетели.

— Ты бы ее тоже тут оставил, при мальчонке… Я-то в любой день могу преставиться. Нажил себе хворостей бессчетно…

— Поговорю я с ней. Может, и останется.

Но Ольга оставаться не захотела:

— У меня в Минске родня. Мне надо в Минск идти. А мальчика могу с собой захватить. Вроде как мой сынок.

— Ну, ты это с дедом решай…

Решали, как быть дальше, и Синягин с Таней. Все чаще и чаще они удалялись в лес вдвоем и там, вдоволь нацеловавшись-намиловавшись, обсуждали дальнейшую жизнь.

— Мне нужно родителей отыскать, — говорила Таня. — Они там с ума, наверное, сходят. Папа, конечно, воюет, а мама с сестрой — даже страшно про них подумать.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

— А как ты собираешься найти их?

— Пойду вместе с тобой на восток. Перейдем через линию фронта. А там-то уж сразу найду.

— Я-то с тобой никак пойти не смогу. Мне тут надо оставаться — в тылу у немцев. Работа у меня такая.

— Понимаю… — огорчилась Таня. — А я думала вместе пойдем…