Два брата - две судьбы - Сергей Михалков

Я смотрел на них, и меня не покидали тревожные мысли. Из города Лисса будет запрошено личное дело офицера Генриха Мюллера, 1919 года рождения, из Дюссельдорфа. Что ответит Берлин?.. Ясно, что более десяти дней оставаться при части слишком рискованно… А может быть, Берлин вообще уже не отвечает на подобные запросы?

Не то время! Ведь сейчас идет разложение фашистского офицерства, все здравомыслящие немцы понимают, что война проиграна. Те, у кого рыльце в пуху, и те, кто совершали преступления против человечества, срочно делают пластические операции на лице, достают фальшивые документы и сматываются в Южную Америку, где они будут жить на награбленные драгоценности и деньги. Дезертиров сейчас ловят. После покушения на Гитлера тысячи немецких офицеров посажены в Дахау и Бухенвальд. В Берлине судят немецкий генералитет… До меня ли им там в их канцеляриях?.. Это вам не 41-й год… Вспомнились слова Белобородова: «Нельзя, чтобы немцы осматривали вас. Наколка на руке может вас подвести…» Да, эта деталь существенная, и она грозит разоблачением. А пять полосок за ранения на кителе? Где же немцы найдут у меня пять шрамов?.. Я задавал себе самые разные вопросы и на многие не находил ответа.

Поезд прибыл в Лиссу.

Два жандарма проверили на перроне мои документы и пропустили меня на вокзал, где было помещение для ночлега немецких военных. Дежурная немка в военной форме предложила мне воспользоваться одной из шести кроватей. Я было разделся, сиял китель, начал снимать сапоги и вдруг, неожиданно для дежурной, стал одеваться.

— Куда вы, господин капитан? — спросила она.

— Пойду в часть.

— Куда вы сейчас пойдете? Сегодня Новый год, праздник.

— Вот и хорошо. Здесь мне делать нечего.

Я вышел из вокзала и пошел по заснеженной мостовой. Ни единого следа не было видно на белоснежном покрове. Вокруг — тишина, ни одной машины, ни одного человека. Падал мягкий новогодний снег. Фонари вдоль тротуаров не горели, по окна домов были освещены. «Странно, почему Лисса не затемняется?»

Я шел очень долго и совершенно потерял ощущение времени. Мне уже все казалось нереальным, как вдруг мелькнула человеческая фигура, которой я, признаться, обрадовался. Поравнявшись с прохожим, видимо сильно выпившим, я спросил, где находятся казармы. Прохожий ответил, что я иду правильно, и посоветовал идти прямо и никуда не сворачивать.

Меня неотступно терзала мысль: ведь я приехал на должность командира танковой роты. Это же крайне сложно и опасно. К этой должности я совершенно не готов: высшие военные кадры дивизий СС имеют нацистское воспитание и обладают военными знаниями. Это представители высшей фашистской правящей касты. Элита, отпрыски немецкой знати. Сольюсь ли я с их средой? Малейший промах может оказаться для меня роковым. Разоблачение — смерть! Впрочем, только не думать об этом. Главное — самообладание! Не тушеваться, держать себя в руках. В крайнем случае скажу: «Была тяжелая контузия». Словом, теперь уж отступать некуда. Чему быть — того не миновать. Надо выдержать это испытание, экзамен на чекистскую зрелость. Все же я кое-что уже знаю и умею. И немецкий госпиталь в Днепродзержинске, и штабная рота капитана Бёрша не прошли для меня даром…

Наконец железная ограда, за которой находились корпуса казармы, вернула меня к реальности.

Я вошел в ворота, охраняемые часовым, который указал мне дежурку. Там я застал унтер-офицера и фельдфебеля: они встали и поприветствовали меня. Я предъявил свои документы.

— Пройдемте со мной, господин капитан, — вежливо сказал унтер-офицер.

И вот мы пересекаем огромный двор, входим в помещение, поднимаемся на второй этаж. Дежурный по этажу лейтенант подводит меня к какой-то двери.

— Пожалуйста, господин капитан, располагайтесь. Это ваша комната. Здесь вы будете один.

— А где же все?

— На встрече Нового года, господин капитан. Хотите туда? Это совсем рядом, могу вас проводить.

— И что же там сейчас — пируют и красуется елка?

— Нет, елки, к сожалению, нет, но зато приглашен весь женский медицинский персонал местного военного госпиталя. Есть симпатичные женщины, — улыбнулся лейтенант.

— Устал. Только с поезда. Буду отдыхать.

— Как вам угодно.

Я вошел в комнату, разобрал постель, разделся, лег и заснул. Разбудил меня голос:

— Капитана Мюллера требует генерал! — В дверях стоял майор, дежурный по штабу.

Вскакиваю как ошпаренный.

— Я сейчас!

— Я провожу вас, — сказал майор и вышел в коридор.

И вот я в генеральском кабинете.

— Хайль Гитлер! — вскидываю правую руку. — Господин генерал, разрешите доложить! Капитан Мюллер из госпиталя № 2148 прибыл в ваше распоряжение.

Мои документы, которые по прибытии сдал дежурному, разложены на генеральском столе. Стою, сохраняя собранность и спокойствие. «Главное — самообладание!» Волнение выдает левое веко, оно почему-то начинает дергаться.

А генерал не торопясь вставляет в глаз монокль и сквозь него начинает методически изучать мои документы. Холодный пот прошибает меня. Потом обдает жаром. В горле возникают спазмы. «Главное — самообладание!» — инструктирует мозг. Смогу ли ответить на все вопросы? Ноги постепенно становятся ватными.

— Присаживайтесь, капитан! — говорит генерал и одним движением века смахивает монокль, который, качаясь, повисает на черном шелковом шнуре. Теперь я вижу его глаза, спокойно обозревающие меня и мои награды.

— Так, значит, вы прямо из госпиталя?

— Так точно, господин генерал!

— Где воевали? — спрашивает он, снова вдевая монокль и перебирая мои документы, словно что-то разыскивая среди них.

— В Курляндии, господин генерал. — Только что сев, я снова пытаюсь встать.

— Сидите, сидите. В какой же дивизии воевали?

— В танковой дивизии СС «Мертвая голова», господин генерал.

— А почему же вы так рано приехали в часть? Ведь ваш отпуск еще не окончился. — Он снова сбрасывает монокль, а у меня дрожит веко.

— Господин генерал! Дюссельдорф разбомблен, тысячи жертв… (Я делаю скорбную мину.) Вряд ли мои сестра и мать… Я не был в Дюссельдорфе, боялся узнать самое страшное. Я сиял отдельный номер в частном пансионе в Польцине, где находился госпиталь, и, пробыв у хозяйки дней сорок, выехал в часть.

— Да, Дюссельдорф почти полностью разрушен. Сильно разрушен и Кёльн. Это — национальная трагедия… Но вы — офицер. Ваш отпуск еще не кончился, а вы опять — в строй!

Тут я вскакиваю с места, бухаю напрямик:

— Служу великой Германии и моему фюреру! Хочу скорее на фронт, господин генерал!