Золото бунта, или Вниз по реке теснин - Алексей Иванов

Огромный боец Кирпичный, весь словно закопченный, будто старая домна, отлого и отвесно был иссечен трещинами. Говорили, что здесь первый Демид решил плотину через Чусовую строить и подрядил чертей, а у тех мастер дурнем оказался и плотину вдоль реки построил, а не поперек. В доверчивом своем отрочестве, когда батина барка сделала хватку на Кирпичном ручье, Осташа сбегал к бойцу и увидел: нет, это были не кирпичи, а обычная скала, растрескавшаяся, как старый левкас на иконе. Сказку рассказывали о Демиде и глупом черте. Но все же… Бывают люди, что влезают в свою власть плотно и без зазора, что сидят в ней, как змея в чешуе, что сливаются со своей властью нераздельно, как металлы в сплаве. И такие люди всегда мысли на сатану наводят. Не важно, что там за человек: великий царь Иван Грозный, патриарх Никон, заводчик Никита Демидов, беглый казак Емельян Пугачев или старый слепой крепостной крестьянин Конон Шелегин. Все они властвуют яро и без сомнения, а потому владычат не только над судьбами, но и над душами. Народ перед ними млеет, как в оторопи. И волей-неволей чудится в их всевластии дьяволова подмога. Не может господь быть с теми, для кого никакого иного закона, кроме воли своей, не значится.

«А ведь батя, хоть и не названный, но из той же человечьей породы», — тяжело подумал Осташа. Нет, конечно, батя с чертом не братался. В том и был его путь в теснинах — путь без лукавого. Но ведь путь этот был и без божьей помощи, без ангела-хранителя. Потому батя и сгинул под Разбойником… Осташа не замечал, что уже бормочет вслух. Его и самого приняли бы за колдуна, если б кто увидел или услышал. Но Осташа не волхвовал: он, будто был совсем один, говорил с рекой; он читал, как книгу, ее каменные страницы — и спорил, и возражал, и прозревал, и смирялся.

Но все же «ход души» споткнулся, потому что приближались Царь-бойцы — Печка и Великан. Царь-бойцы тем и отличались от простых бойцов, что их на «ходе души» не обойдешь: они душе «ходу» не давали. Если жить хочешь, то перед Царь-бойцами только о них и надо думать. Осташа увидел, как впереди с барки курьинского караванного спускают косную лодку, и в лодку лезут гребцы в нарядных красных рубахах и сам караванный приказчик. Шибко опасные места караванные проплывали на более надежных косных лодках. Такая уж подлая привычка велась у начальства.

Справа за соснами мелькнули белые, как из бересты, развалы камня Коробейного. Слева берег шустро побежал-побежал вверх, к острому колену бойца Печки. Что там боец Дужной с его дугами-коромыслами! Печка была пластом, который неведомая сила сложила пополам и вздыбила горбом-гребнем. В подножии скалы чернела пещера, ступенчато уходящая вглубь. Небольшая, но уемистая, она взахлеб глотала волну, давилась ею и вдруг страшными жидкими глыбами изрыгала воду обратно. Так же было с пещерой Владычного бойца, но тамошний отбой в сравнении с пушечным залпом Печки казался просто пьяным сблёвом. От жерла пещеры наискосок через Чусовую несся вздутый пенный майдан и разбивался вдребезги о твердыню Великана. Так они и стояли друг перед другом, скованные цепью пенных майданов: тощая старая ведьма Печка и безумный богатырь Великан, самый длинный и самый высокий боец на Чусовой. А Великан начинался по правому берегу после Печки и почти сразу вырастал стеной до небес. Стена тянулась на целую версту, огибая поворот. Чугунно-серая, она была сложена стопой длинных слоев. Посередке на изгибе она просела от собственной тяжести и выдавила из камня родники. Лога впустую пытались поверху нарубить кромку стены на части, но обессиленно зависали в высоте; только один прорезал толщу до подножия. На осыпях этого лога стояли не жалкие кривые сосенки, проклятые до веку, а могучие древние елки, словно пудовые свечи на богатом иконостасе.

Великан обнял Чусовую широко разнесенными лапищами, и Чусовая, вывернувшись из объятий, в страхе летела прочь, распластав платок и платье. Даже солнце тускло выглянуло из-за туч: как там людишки прорываются сквозь теснину? И река меж скал засверкала огнями, словно расплавилась от давки ущелья.

Добра от Царь-бойцов не ждал никто. Осташа помнил предание о Великане. Будто бы ехал Илья Пророк по земле на колеснице, и набежала его колесница на Каменные горы. Конь подковы сбил, ось сломалась, шины лопнули. И Чусовая — колея от того вихлявшегося колеса, потому она так извилиста. Скалы на ней — разлетевшиеся осколки шин. Сам же Великан — сорванная подкова. Увидел Илья Пророк, что стряслось с его колесницей, и брякнул в сердцах: «Черт бы побрал эти горы!..» Черт услышал и рад стараться. С тех пор черт здесь и хозяин.

Осташа видел, как косные курьинского караванного яростно гребут назад распашными веслами: кланяясь, задние гребцы бьют лбами в спины передних. Косная лодка яростно боролась с течением, с набегом реки. Ее, легкую посудину, стрежень играючи мог сдуть в страшный клокотун во впадине Великана. Но она все же вырвалась из притяжения струи и пошла ровнее, минуя опасный уклон. А вот барка, рукасто размахивая потесями, уже укатилась далеко вперед. Осташа заметил место, где она разрезала носом цепь бурунов, — пригодится для расчета. Но зря: похоже, у барки дело было мертвое…

— Корнила, Никешка, что есть силы — работай! — закричал Осташа в трубу. — Платоха, подтабань на ползамаха!..

Осташа опять ощутил, что раздваивается, — даже озноб лизнул по затылку под шапкой, и брюхо прилепилось к хребту. Одной парой глаз Осташа следил за своими бурлаками и словно бы другой парой одновременно глядел, как будет гибнуть барка. Нет, сразу две барки!.. Перед курьинской в тот же залет угодило чье-то другое судно. Курьинская барка бежала в его пенном следе точно привязанная. Как сплавщик ни орал в трубу, как ни наваливались бурлаки на потеси, страшная привязь эта не обрывалась. Выставив весла, чтобы смягчить удар, передняя барка погрузла в пенном вареве и с треском въехала мордой в скалу.

Круто развернувшись в огнивах, ее потеси сгребли половину бурлаков в воду: водоворот под Великаном усыпали человеческие головы и шапки, будто омут на старице закидало болотной кугой. Передняя палуба, отскочив, поднялась дыбом, словно барка закричала, раззявив пасть. Загрохотал чугун, выкатываясь из льяла под волну. Барку точно начало выжимать, перекручивать пополам, и черная, осмоленная корма все выше задиралась вверх, уродливо кособочась. Мачта-щегла уткнулась в скалу и обломилась, как лучинка. И в этот миг в гузно погибающей барки носом въехала курьинская казенка.

Сквозь гул реки Осташа услышал пыточный треск рвущихся бортовин. Погибшая барка вздернула зад почти стоймя. Курьинскую барку отбросило вспять. Она отурилась, разворачиваясь против течения. Ее передняя палуба оказалась пуста — всех бурлаков снесло. Из пробитых скул иглами торчали доски и обломки брусьев — кости погибшей барки. А погибшая барка еще стояла ожившим упырем, прислонившись к скале. На ее днище пламенели кровавые пятна от раздавленных людей. И вдруг она отвесно пошла вниз, в кипение, и еще успела грузно поворотиться вокруг себя, словно с натугой всверливалась в пучину.

Поломанная курьинская барка ошалело неслась задом-наперед прочь от каменного улова. Ее неодолимо прижимало к стене Великана. Осташа видел, как курьинский сплавщик, стоя на коленях, еще кричит в трубу, а бурлаки на корме мотаются косматыми кучами, ворочая уцелевшие потеси. Но все было бесполезно. Барка громыхнула, чиркнув бортом по каменной лещади, отскочила, снова ударилась о камень, снова отскочила, будто плиточка-блинчик от плоского плеса, и наконец наехала всей тяжестью. Ее даже не разбило — ее размазало, растерло, растеребило о скалу. Она рассыпалась на огрызки, и деревянное месиво этих огрызков, не снижая скорости, понеслось вдоль каменной стены. Все в пузырях, оно вращалось, перемешивалось, кувыркалось, ныряло и подпрыгивало.

Но некогда было смотреть дальше: колпак Печки уже нахлобучивался на Осташину барку.

— Корнила, Никешка, отбой! Логин, загребай!

Осташина барка ощутимо заваливалась набок, даже заплеснуло ноги крайних бурлаков. Но уклон как по скользкой горке спустил барку отбойным валом меж белых майданов — точно в тот прогал, что Осташа и наметил. Печка ошпаренной ведьмой крутанулась над головой Осташи. Сзади, вываливаясь из пещеры, оглушительно хлопнула водяная глыба. Пеной, как пухом, закидало подножие скалы.

— Корнила, загребай, Платоха, табань по малой!..

Осташа глядел, как Великан с пьяным, безумным радушием разводит каменные объятия. Казалось, что Великан ждет именно его, Осташу, — ждет с самого начала. Может, Великан и есть тот самый Боец Неназванный, что назначен сатаной любому сплавщику? Может, Великану суждено разбить его барку и пожрать его душу?.. Страх пьяной балалайкой забренчал в брюхе Осташи, перекосил мысли так, что вдруг начало подмывать пуститься в пляс. И это было даже опаснее, чем промах с командой. Осташа понимал, что его душу оплетает, закручивает бесовщина. И он схватился памятью за то, что было неколебимо прочно: за батю.