Великая Скифия - Виталий Полупуднев

Гекатей только что расстался с отцом, сказав ему:

– Я скоро буду дома, только зайду в храм, посмотрю, все ли так в порядке.

Скимн нес в плаще конские внутренности и добрый кусок мяса.

– Не задерживайся, Гекатей, – наказывал он сыну, – я сейчас же начну варить и жарить. Эх, и обед будет у нас, на славу!

Тревожимый смутным беспокойством, юноша направился к центру города в сопровождении молодых воинов. Подходя к площади, он наткнулся на толпу людей, окруживших Тритона. Привратник задыхался от волнения, махал руками.

– Они ломают двери храма!.. Деве угрожает опасность! – взывал он истошным голосом. – Меня сбили с ног!..

Он показал всем раздувшуюся щеку.

Гекатей почувствовал в груди мгновенную острую боль, как от удара ножом.

– Что ты говоришь? – обратился он к привратнику. – Может ли быть, чтобы понтийцы, наши освободители, угрожали Деве и ломились в храм?

– О господин! Спешите туда!.. Они чуть не убили меня и сейчас причиняют насилие девушкам-жрицам!..

Это послужило сигналом.

– Братья, граждане! – вскричал Гекатей. – Все на помощь богине!..

Воины, бывшие с Гекатеем, случайные граждане – все устремились в сторону храма. Женщины бежали с выражением испуга и фанатического возбуждения на изможденных лицах.

– Спасайте Деву!

– Понтийцы надругались над богиней!

Каждый, кто слышал эти страшные слова, на миг замирал, словно пораженный столбняком, потом без замедления присоединялся к общему движению и сам начинал вопить. Херсонесцы, огрубевшие за время осады, озлобленные голодовкой, были настроены очень решительно.

– Они грабят нашу святыню!

– Грабители заслуживают немедленной казни!

– Подлые, они у меня дом разграбили!

– А у меня за кусок заплесневелого хлеба для детей вынудили жену отдать им новый хитон!..

Возмущение переходило в ярость.

– Братья! – крикнул Гекатей. – Грабителей и насильников хватать и вязать, но не убивать!

– Почему? Осквернители храма заслуживают смерти!

– Нечего жалеть храмовых воров! Бить их надо до смерти!

– Нет, нельзя! Понтийцы наши друзья и освободители, – разъяснял на ходу Гекатей. – Поэтому пусть виновных судит гелиэя, в которую войдут не только херсонесцы, но и понтийцы!

– Хороши освободители, грабят храмы!

– Скажи, Гекатей: а бить их кулаками можно?

– Можно, но не причиняя увечий!

Юноши опередили всех. Гекатей чувствовал, что сердце его хочет выпрыгнуть из груди, нервная дрожь охватила все тело. Вбежав во двор храма, он сразу увидел картину, приведшую его в бешенство.

Гедия, вырвавшись из рук пьяного арменийца, бежала через двор с быстротою степной козы. Архелай догонял ее, но, будучи во хмелю, плохо поспевал за лучшей бегуньей Херсонеса.

– Не уйдешь! – рычал понтиец.

Гекатей налетел на насильника и сбил его с ног ударом кулака.

– Измена! – вскричал тот, падая на землю.

Воины и народ быстро освободили воспитанниц из неожиданного плена, избили пьяных арменийцев и перевязали их веревками.

Хуже получилось в храме. Здесь наводили порядок разъяренные горожане и горожанки. Они похватали всех, кого нашли в храме, обезоружили, разорвали на них одежды, избили, а потом, раскачав на руках, бросали вниз со ступеней храма.

– Не убивайте! Не убивайте воинов царя Митридата! – кричали воины, помня наказ Гекатея.

Но обозленных херсонесцев остановить было невозможно. Правда, после расправы арменийцы остались живы, но большинство не могли пошевелить ни руками, ни ногами, настолько их помяли да вдобавок нещадно, по-скифски, скрутили веревками.

Шум в периболе храма привлек внимание многих. Сюда набежали жители города, гоплиты, возвращающиеся со стен, рабы. Понтийские воины, сообразив, в чем дело, сунулись было освобождать своих собратьев, попавших в беду, но их встретили палками и камнями, а у храмовых ворот преградили путь вооруженные воины-ополченцы.

По улицам бежали все новые толпы возбужденного люда.

4

В беседе с магистратами и жрецами города перед Диофантом постепенно развернулась картина общего положения на Таврическом полуострове, а особенно в его юго-западном углу. Скифы оказались противниками куда более опасными, чем в прошлом году.

– Как мыслите, мужи, – спросил Диофант, хмуря свои густые нависшие брови, – есть еще у скифов войско, кроме того, которое мы только что прогнали от стен вашего города?

Члены совета не могли не рассмеяться в ответ, настолько наивным показался им вопрос полководца.

– Стратег, – ответил ему Орик, – осаду в последние дни держали худшие воины «малой дружины» Палака и охотники из народа. Лучшие отряды «старшей дружины» и княжеские войска стоят на Равнине близ Неаполя. Вместе с ними находятся агары, добрые воины. А скоро подойдут и рати самого роксоланского царя Тасия. Не будет дивом, если они нагрянут сюда завтра и продолжат свою осаду.

– Да, – добавил Миний, – Палак поставил на ноги всех своих князей и призывает роксоланов. Он, конечно, будет продолжать войну против нас. Кто знает, не придется ли нам вновь биться на стенах города? Но не это страшно, а то, что хлеба у нас совсем нет!

Рядом с Диофантом стоял его советник Бритагор, человек высокий и худощавый, с продолговатым бледным лицом, мягкими тонкими губами, всегда изогнутыми в насмешливой полуулыбке, и большими холодными глазами неопределенного цвета.

Полководец посмотрел на Бритагора и усмехнулся.

– Выходит, что мы должны вести войну, имея за спиною голодный город и пустые склады! Не так ли?

Бритагор пожевал мягкими губами и опять насмешливо скривил втянутый рот.

– Наших корабельных запасов хватит на несколько дней, чтобы прокормить одних царских воинов. Жителям мы не можем уделить ни одного сухаря, – ответил он шепотом, – херсонесцы должны сами позаботиться о питании своих граждан. Хлеб же они, так же как и мы, могут взять лишь у крестьян на Равнине, но она занята войсками Палака.

– Значит, надо немедля идти на Равнину! – громко заключил Диофант. – Там мы найдем и хлеб и победу! Здесь нас ожидает голод и осада!.. Херсонесцы помогут нам в походе против скифов своим знанием местного языка, дорог к Неаполю и западным портам. Не так ли, архонты?

– Ты прав, – отозвался Миний, – сейчас промедление подобно смерти. Нужно начинать поход на Равнину!

Через двери храма донеслись истошные крики херсонесцев и проклятия понтийских воинов. Магистраты встревожились, стали недоуменно переглядываться, разводя руками. Дамасикл мигнул Бабону. Тот поспешно направился к двери, но его предупредили.

Вбежал понтийский гоплит. Он был без шлема, черные вьющиеся волосы падали на лоб и плечи. Вместо меча у пояса болтался обломок ножен.

Воин упал на колени и завопил на весь храм:

– Архистратегос!.. Воины Херсонеса убивают понтийцев! Неужели ты не накажешь виновных?

Все увидели, что воин пьян.

Шум со стороны площади усилился. Походило, что там шла и разгоралась потасовка.

– Что такое? – грозно спросил Диофант и, не ожидая ответа, направился к выходу, не обратив внимания на воина, оставшегося стоять на коленях среди храма.

За Диофантом устремились все, кто находился в храме. На улице их встретила толпа пьяных понтийских гоплитов, также изрядно помятых…

– Что происходит? – вне себя заорал Диофант.

– Херсонесцы подняли оружие на твои войска!

– Неблагодарные горожане напали на своих освободителей!

Диофант круто повернулся на каблуках и гневно уставился агатовыми глазами на представителей городской власти.

– Почему же это? – спросил он их, с трудом сдерживаясь, чтобы не закричать. – Может, магистраты скажут – в обычае ли у херсонесцев платить за спасение жизни драками и оскорблениями?

– Почтенный Диофант, – ответил Миний с достоинством, – не спеши с суровыми вопросами. Нужно разобраться, в чем дело. Горожане так ослабли от голода, что едва ли могут нанести вред войску царя Митридата, которое многочисленно, не утомлено войной и вооружено лучше, чем римская пехота!.. Обрати внимание, стратег, что твои воины совсем пьяные, а пьяный человек всегда опрометчив и склонен к драке.

Подбежали возмущенные херсонесцы.

– Миний и все магистраты! – зычно вскричал высокий мужчина. – Пьяные понтийцы ведут себя хуже скифов! Обижают наших жен и детей, оскверняют храмы! Они ворвались в храм Девы, ранили привратника, убили Лоху и изнасиловали воспитанниц!

– Ах! – заголосила Мата. – Святыне города нанесено оскорбление!

– Ой, ой, – подхватил Херемон, – что вы говорите!.. Там же дочь моя! Неужели мы для того защищали от скифов наши святыни и очаги, чтобы наши друзья разграбили и осквернили их?.. Горе! Горе!

Старик, спотыкаясь о камни, побежал в сторону храма Девы. Его одежды развевал ветер. За ним с криками поспешила Мата.