Разрыв-трава. Не поле перейти - Исай Калистратович Калашников

в этих домашних заданиях и уроках нет – скука смертная. Ферапонт говорит: брось ты себя мучить этой школой, я тебя, говорит, истинной грамоте научу. Вот и в самом деле брошу. Назло всем брошу.

С работы мать обычно возвращалась в потемках, промерзшая до костей. К ее приходу он растапливал железную печурку, разогревал щи, кипятил чай. А тут и этого не сделал. Залез на полати, натянул на себя овчинное одеяло, так и лежал. Мать пришла не одна, с теткой Устиньей. Сразу встревожилась.

– Господи, что же это такое? Где носится сорванец? Уж не случилось ли чего? Пойду я, Устинька, поищу его. А ты посиди, отогрейся.

– Не отогреешься у тебя.

– Так вот видишь… Нет, что-то с ним неладно. Смотри, и пол не помыл. Он у меня не такой… Он все делает. Побегу, Устинька. А ты у своих ребят порасспроси. Если что, скорей сюда.

Они ушли. Мать, пока разговаривала, растопила печурку. Дрова разгорелись, железная труба, разогреваясь, пощелкивала, потрескивала, на ней проступали малиновые пятна; горячий воздух поднимался к потолку, на полатях стало жарко, и Митька сбросил одеяло. Прошло не меньше часа. Мать не возвращалась. Митька ее нисколько не жалел. Пусть поищет. Он ей еще не то сделает. Он вот возьмет и убежит из дому совсем, навсегда.

Наконец мерзло скрипнули ворота. Митька хотел слезть, но не успел и снова юркнул под одеяло. Мать, должно быть, услышала возню на полатях, зажгла лампу, встала на стул.

– Митя! Да что с тобой, сыночек?! Напугал ты меня до смерти! Захворал?

– Н-нет. – Подумал, что не лучше ли соврать, ведь реву сейчас будет сто пудов, но врать не хотелось, повторил сумрачно: – Не захворал.

– Ну-ка слезай.

– Не хочу.

– Почему?

– А так, не хочу, и все.

– Я не буду ругаться. Слазь. От батьки письмо получила…

– Читай его, если получила!

– Митька! Ты что говоришь?! Ну-ка слазь, слазь! – Она поймала его за руку, потянула к себе.

Митька не стал упираться, слез с полатей, исподлобья посмотрел на мать. Она села на лавку, развязала подвязки на ичигах, с упреком сказала:

– Эка что сморозил сейчас ты, Митюшка. Весточка от родного отца не нужна стала. Кто научил такую чушь говорить?

– Никто.

– А что же ты, Митюшка?

Он видел, что мать терялась все больше.

– Что, что… Заладила! Не нужен мне такой батька!

– Митька! – сдавленно вскрикнула она, вскочила, больно дернула его за волосы и шлепнула ладонью по спине. – На тебе! Зубы повыбиваю за такие слова! На!

Он не делал никаких попыток вырваться, терпеливо сносил присадистые шлепки по спине, молчал. Мать оттолкнула его:

– Злодей ты этакий!

– Пусть злодей. А такого батьку не надо мне. Только и знаешь – драться! Не могла другого выбрать.

– Ах ты, волчонок! На же! На!

Она трепала его за волосы и била ладонью по спине, по голой шее, по плечам. Он закусил губу, чтобы не заорать от боли, зажмурил глаза. Оттрепав его, она заплакала, запричитала:

– Поглядел бы ты, Максим, на сыночка своего…

Вся спина у Митьки горела, кожа на голове ныла. Ему тоже хотелось плакать от боли, от обиды, и жалко почему-то стало мать.

– Меня бьешь, а сама ревешь… – сказал он.

– Как тут не заплачешь, когда и без того горя девать некуда.

Распущенные подвязки змейками растянулись по полу, черные голенища ичигов, оттаяв, покрылись сизоватым налетом инея, у одного ичига из-под запятника, в разлезшийся шов, выглядывала сенная стелька, на ней белели кусочки намерзшего льда.

– Разулась бы, – неожиданно сказал Митька.

Мать села на лавку, всхлипнула еще раз, стащила ичиги, поставила босые ноги на пятно света, падавшее на пол из открытой дверцы печурки, пошевелила пальцами.

– За что ты так на батьку?.. Он любил, жалел тебя как. Ветру дунуть на тебя не давал… – Она снова чуть не расплакалась, долго молчала, глядя пустыми глазами на свои маленькие ноги, потом спросила: – Чем он тебе не угодил? Чем прогневил?

– Ничем. – Митьке вовсе не хотелось говорить об отце, но он боялся, что мать снова закричит на него или заплачет, и выдавил: – У всех батьки в армии…

– Дурошлеп ты дурошлепина! – Мать вздохнула. – Пусть другие-то столько повоюют, сколько он воевал. В партизанстве он с браткой моим Лучкой самым геройским пулеметчиком был. На тачанке ездили.

– Ты с ними воевала?

– Нет. В ту войну я еще маленькая была.

– Не видела, а говоришь…

– И говорю. Потому что знаю, какой твой батька. Его тут бандит один, Стигнейка Сохатый, припугнуть хотел. Но сам испугался. Без оглядки удрал. А еще с кулаками воевал батька. Те ему ногу поранили, и он на всю жизнь хромым остался. Знаешь у сельсовета переулок? Вот там его и поранили. Я когда-нибудь покажу место, где он лежал.

– Кулаки были, как немцы сейчас, – против наших?

– Ну да. Нет, они тоже наши, деревенские, только против шли. Власть им была не по ноздре.

– А батька за кулаков шел?

– Выдумаешь! Никогда он за них не был.

Дядя Игнат тоже говорил, что батька зла никому не делал, что на него набрехали. Как это можно по брехне в тюрьму посадить? Обманывают его. Зубы заговаривают. Мать все выдумывает про Сохатого и про другое. Думают, что если он маленький, так ничего не понимает… Он все понимает. Вот возьмет и убежит на войну. Пусть тогда кто-нибудь посмеет сказать, что ему к красным дороги нет.

VII

Устинья спешила на бригадный двор делать разнарядку. Солнце еще не взошло. В остекленевшем от мороза воздухе неподвижно висели редкие снежные блестки; в стылое небо из труб тянулись веревки дыма; на речке кто-то пешней скалывал лед, и звук от удара получался отрывистый, ломкий; прокаленный снег скрипел под ногами, как ржавое железо под напильником. По улице впереди Устиньи брел Лифер Овчинников. Она догнала его, поздоровалась, пошла рядом. Борода Лифера была седой от инея; старые валенки в снегу; он шагал, весь подавшись вперед, будто нес на горбу большую тяжесть, руки в огромных рукавицах висели ниже колен и как-то странно, будто перебитые, болтались.

– Откуда в такую рань?

– Стариков оповещал. По закону отпевать бы надо.

– Кого… отпевать? – Морозец продрал Устинью по спине.

– А Никитушку… Вечером бумагу получили… – Он говорил с тихой скорбью в голосе. – Да ты зайди…

В доме на кровати, с мокрым полотенцем на голове, лежала тетка Лукерья. Глаза ее были запухшие, красные.

– Лежишь, старая?

– Голова болит, Лиферушка, моченьки нету.

– Ну лежи, лежи… А ты, Устюшка, садись. – Лифер Иваныч остановился посередь избы – все такой же сутулый, с