1917. Российская империя. Падение - Эдвард Радзинский

Юсупов: «Мы вошли с ним в спальню, освещенную только лампадой, горевшей перед образами. Распутин зажег свечу. Я заметил, что кровать была смята, возможно, он только что отдыхал… Около постели приготовлена была его шуба и бобровая шапка… Распутин был одет в… шелковую рубашку, вышитую васильками, и подпоясан толстым малиновым шнуром с двумя большими кистями. Черные бархатные шаровары и высокие сапоги… Бесконечная жалость к этому человеку вдруг овладела мной. Мне было стыдно грязных способов чудовищной лжи, к которой я прибегнул. В тот момент я презирал самого себя, я спрашивал себя… как мог я задумать такое подлое преступление… Я с ужасом смотрел на свою жертву, доверившуюся мне…»

Но Распутин так и не почувствовал его смятенного состояния. И оттого Феликс задает себе вопросы, которые хочется задать и нам: «Как же его ясновиденье? Чему послужил его дар предвиденья, если он не видит ловушки, расставленной для него?.. Но мои угрызения совести уступили место твердой решимости выполнить свое дело… Мы вышли на темную лестничную клетку, и Распутин запер за собой дверь. Я почувствовал его пальцы, грубо схватившие мою руку… «Я тебя лучше проведу», – сказал он, ведя меня по темной лестнице».

Так они спустились – рука в руке. И даже держа князя за руку, Распутин опять ничего не почувствовал. Этот интуитивный человек абсолютно доверял Феликсу… Они сели в машину и отправились в Юсуповский дворец.

Тем временем, как рассказывает Пуришкевич, во дворце «проверили граммофон», который должен был помочь создать видимость продолжающейся вечеринки, и «занялись склянкой с цианистым калием в растворе» – наполнили ядом две (отмеченные Феликсом) рюмки из четырех. Потом «дожидались, молча расхаживая, говорить не хотелось». Пуришкевич «вынул свой тяжелый револьвер «соваж», отдавливающий карман» (оружие, которое, по его словам, сыграет главную роль в трагедии), и положил его на стол в кабинете Юсупова…

Наконец они услышали шум въехавшей во двор машины. Поручик Сухотин включил граммофон, и раздался американский марш «Янки-дудль» (эту музыку Пуришкевич не забудет до смерти!). И все услышали голос вошедшего Распутина:

– Куды, милый?

Юсупов: «Войдя в дом, я услышал голоса моих друзей… весело звучала в граммофоне американская песенка… Распутин прислушался:

– Что это, кутеж?

– Нет, у жены гости… они скоро уедут. А пока пойдемте в столовую выпьем чаю».

И Распутин с Феликсом спустились по лестнице в подвал, «превращенный в прелестную столовую».

Доктор Лазаверт, скинув шоферскую одежду, присоединился к остальным убийцам. Они вышли из комнаты и встали у перил лестницы, ведущей в подвал. И стали ждать скорой развязки…

«Я с кастетом в руках, за мной великий князь, за ним поручик Сухотин и последним Лазаверт», – вспоминал Пуришкевич. Так они стояли, «вслушиваясь в каждый шорох внизу», но слышали только гул голосов и марш «Янки-дудль», доносившийся сверху. А главное – не было слышно, как откупоривают бутылки. Внизу разговаривали, «но не пили и не ели ничего».

Юсупов: «Распутин снял шубу и стал с любопытством изучать обстановку… Шкаф с лабиринтом особенно привлек его внимание… Восхищаясь им, как ребенок… он открывал, закрывал… изучал снаружи и изнутри… Я предложил ему вина и чаю… к моему большому разочарованию он отказался… «Случилось что-нибудь?» – подумал я… Мы сели за стол и разговорились, перебрали наших общих знакомых… Исчерпав темы, Распутин попросил чаю… я предложил ему тарелку с пирожными… Почему-то я предложил пирожные, которые не были отравлены… Спустя мгновение я передал ему блюдо с отравленными пирожными. Он сначала отказался: «Не хочу, они очень сладкие…»

И этот момент запомним: Распутин отказался есть пирожные, потому что они «очень сладкие».

Но затем, как утверждает Феликс, «взял сначала одно, потом и другое… Я смотрел на него с ужасом». Однако между отказом и согласием Распутина произошло нечто, не отмеченное Юсуповым, но описанное Пуришкевичем.

После того как Распутин отказался есть пирожные, Феликс, оказывается, запаниковал и поднялся наверх. Четверо заговорщиков, стоявших у лестницы, услышали звук открываемой двери подвала и «на цыпочках бесшумно бросились обратно, в кабинет Юсупова… Вошел Юсупов… и сказал: «Представляете себе, господа, это животное не ест и не пьет».

– А как его настроение? – спросил Пуришкевич.

– Неважное… он как будто что-то предчувствует…

Феликс вновь спускается к Распутину. И тут мужик почему-то меняет решение и начинает пить вино и есть сладкие пирожные. Это тоже стоит запомнить…

Пуришкевич: «Вскоре раздался звук откупориваемых бутылок.

«Пьют, – прошептал великий князь. – Ну, теперь ждать недолго…» Но прошло полчаса – и ничего!»

«Действие цианистого калия должно было начаться немедленно, – вспоминал Юсупов, – но Распутин… продолжал со мной разговаривать как ни в чем не бывало». Феликс налил вторую рюмку, мужик и ее выпил, а «яд не проявлял своей силы». Князь налил третью и «с отчаяния начал пить сам», чтобы заставить Распутина выпить и ее. «Мы сидели друг перед другом и молча пили… Он смотрел на меня, глаза его лукаво улыбались: вот видишь, как ты ни стараешься, а ничего не можешь со мной поделать… Но вдруг… на смену хитро-слащавой улыбке явилось выражение ненависти. Никогда я не видел его таким страшным. Он смотрел на меня дьявольскими глазами… меня охватило какое-то странное оцепенение, голова закружилась… Очнувшись, я увидел Распутина, сидящего на диване, голова была опущена, глаз не было видно… «Налей чашку, жажда сильная», – сказал он слабым голосом… Пока я наливал чашку, он встал и прошелся по комнате… В глаза ему бросилась гитара, случайно забытая мною в столовой… «Сыграй, голубчик, что-нибудь веселенькое… люблю, когда ты поешь…»

И Феликс взял гитару… «Когда я кончил петь, он… посмотрел на меня грустным спокойным взглядом… «Спой еще, больно я люблю эту музыку… много души в тебе». Я снова запел… А время шло, часы показывали половину третьего… Больше двух часов длился этот кошмар…»

И здесь возникают законные вопросы. Первый: выходит, что за восторгами по поводу пения Феликса Распутин совершенно забыл, зачем он пришел? Забыл об Ирине?! «Несколько друзей», которые, как ему обещали, «скоро уедут», сидят наверху уже «больше двух часов» – и он с этим мирится? Второй вопрос: неужели за это время Распутин не почувствовал ничего особенного в поведении чувствительного, нервного и, как мы увидим далее, очень впечатлительного Феликса? Неужели за два с лишним часа Юсупов, отнюдь не профессиональный убийца, так и не выдал ничем своего волнения? Совершенно невероятно! И третий вопрос – который будет волновать всех и станет основой для легенды о сверхчеловеческих возможностях Распутина: почему его не брал яд?

Однако оставим пока эти вопросы без ответа. Пусть убийцы продолжат свое повествование…

Итак, Феликс видит, что яд не действует на мужика. Это, естественно, изумляет и пугает князя. «Наверху тоже, по-видимому, иссякло терпение… Шум, доносившийся сверху, становился все сильнее…»

– Что там шумят? – спрашивает Распутин.

– Вероятно, гости разъезжаются… пойду посмотреть… Пуришкевич: «Поднимается бледный Юсупов… «Это невозможно! Он выпил две рюмки с ядом, съел несколько розовых (отравленных. – Э.Р.) пирожных… и ничего… Ума не приложу, как нам быть, тем более, что он уже забеспокоился, почему графиня не выходит к нему так долго («уже забеспокоился» – после двух с лишним часов ожидания! – Э.Р.). Я с трудом объяснил, что ей трудно исчезнуть незаметно… ибо наверху гостей немного и по всем вероятиям минут через 10 она уже сойдет… Он сидит мрачный… действие яда сказывается лишь в том, что у него беспрестанная отрыжка и некоторое слюнотечение… Господа, что вы посоветуете мне?»

И «господа» решают: если через пять минут яд не подействует, Феликс должен… снова подняться к ним, и они подумают, как покончить с мужиком.

Лазаверту стало дурно. Военный врач, не раз бывавший на фронте под пулями, в изнеможении, весь красный, сидел в кресле и шептал: «Кажется, я не выдержу…»

И опять поднялся к ним Юсупов и сообщил, что яд по-прежнему не действует! И сам предложил: «Вы не будете против, если я его застрелю?»

Юсупов: «Я взял у Дмитрия револьвер (и это запомним! – Э.Р.) и спустился в подвал… Как он не заметил своими прозорливыми глазами, что за спиной у меня был зажат в руке револьвер!..» Да, и мы здесь недоумеваем вместе с Феликсом. И ему, и нам непонятно, что Распутин, который все всегда чуял и предвидел, «далек сейчас от сознания собственной смерти». Он даже не видит неестественно отведенную назад руку Феликса, держащую револьвер.