Ребенок, который был вещью. Изувеченное детство - Дэйв Пельцер

Маме потребовало почти полчаса, чтобы обработать рану. Я не заметил сочувствия в ее глазах. Могла бы хоть пожалеть меня или успокоить, но нет. Закончив с перевязкой, мама равнодушно посмотрела на меня, встала, помыла руки и ровным голосом сообщила, что я должен закончить с посудой за тридцать минут. Я потряс головой, пытаясь понять, что она сейчас сказала. Спустя несколько секунд до меня дошел смысл ее слов. Совсем как в тот раз, когда мама пыталась поджарить меня на плите, она не собиралась признаваться в содеянном даже самой себе.

У меня не было времени на жалость. Часы тикали. Я встал, подождал, пока все перестанет плыть перед глазами, и пошел на кухню. Каждый шаг отдавался острой болью где-то под ребрами, кровь начала просачиваться сквозь футболку. Когда я наконец дошел до раковины, то задыхался, как старый пес.

Из кухни я слышал, как папа в гостиной шелестит газетой. Я сделал глубокий вдох, надеясь, что смогу быстро добраться до отца, но сделал только хуже и от боли повалился на пол. Я понял, что нужно вдыхать воздух быстро и неглубоко. Только так я смог добраться до гостиной. Герой моего детства сидел на дальнем конце дивана. Я знал, что он позаботится о маме и отвезет меня в больницу. Я стоял перед папой и ждал, когда он перевернет страницу и заметит меня. Когда наконец это произошло, я, запинаясь, сказал:

— Папа… ма… ма… мама ударила меня ножом.

Он даже бровью не повел и только спросил:

— Почему?

— Она сказала, что, если я не помою посуду за двадцать минут, она… она меня убьет.

Время словно остановилось. Я слышал, как папа тяжело вздохнул, прикрывшись газетой. Потом он откашлялся и сказал:

— Ну… в таком случае… думаю, тебе лучше вернуться на кухню и помыть посуду.

Я дернулся, не в силах поверить тому, что услышал секунду назад. Отец, наверное, почувствовал мое смятение, с шумом перевернул страницу и продолжил, уже повысив голос:

— Боже мой! А мама знает, что ты стоишь здесь и разговариваешь со мной? Тебе действительно лучше вернуться на кухню и заняться делом. Проклятие, мальчик, нам лучше не расстраивать ее еще больше! Не хватало только, чтобы мы сегодня с ней поссорились…

Папа снова глубоко вздохнул и резко понизил голос. Он почти шептал:

— Я тебе вот что скажу: ты сейчас пойдешь на кухню и будешь мыть посуду. А я постараюсь сделать так, чтобы она не узнала о нашем разговоре. Это будет наш маленький секрет. Просто вернись на кухню и помой посуду. Давай быстрее, пока она нас обоих не поймала!

Я стоял перед отцом в немом изумлении. Он на меня даже не посмотрел. Откуда-то пришло понимание, что если бы он на секунду отвлекся от газеты и встретился со мной взглядом, то почувствовал бы мою боль и увидел, как отчаянно я нуждаюсь в его помощи. Но даже сейчас мама контролировала его, она контролировала всё в этом доме. Мы с отцом оба знали главный принцип «семьи» — если не признавать существование проблемы, то ее и решать не надо. И я стоял перед папой, пытаясь собраться с мыслями, и смотрел, как кровь капает на ковер. Я ждал, что отец вот-вот подхватит меня на руки и увезет прочь из этого дома. Я даже представил, как он разрывает на себе рубашку, под ней оказывается костюм Супермена, и мы вместе улетаем в небо.

Я отвернулся. Во мне не осталось никакого уважения к отцу. Спаситель, на которого я надеялся все это время, оказался пустышкой. Если честно, я больше злился на него, чем на маму. Я мечтал о том, чтобы улететь из дома, но пульсирующая боль грубо возвращала меня в реальность.

Я мыл посуду так быстро, насколько позволяла рана. Очень скоро я понял, что больнее всего становится, когда я шевелю плечами. Постоянно перемещаться между раковиной для мытья посуды и раковиной для споласкивания в таком состоянии тоже было крайне утомительно. Я чувствовал, что меня покидают последние остатки сил. Время, отведенное мамой, истекло, а с ним исчезли и мои шансы на еду.

Больше всего на свете я хотел лечь на пол и снова погрузиться в забытье, но обещание, данное самому себе много лет назад, мешало мне опустить руки. Я хотел показать ведьме, что она победит меня, только если убьет, а я не собирался сдаваться, даже находясь при смерти. Во время мытья посуды я обнаружил, что если встать на мыски и опереться грудью на раковину, то давление с живота немного снимается и становится не так больно. Вместо того чтобы метаться с посудой туда-сюда, я мыл и споласкивал сразу по несколько тарелок. Шкафы для посуды висели у меня над головой, и я чувствовал, что дотянуться до них в таком состоянии будет очень трудно. Взяв тарелку, я встал на мыски и попытался поднять руки над головой, чтобы поставить ее на место. У меня почти получилось, но боль была слишком сильной, и я осел на пол.

К тому времени моя футболка насквозь пропиталась кровью. Когда я попытался встать на ноги, то почувствовал, что меня поддерживают сильные папины руки. Я отодвинулся от него.

— Оставь посуду, — сказал он. — Я сам доделаю. А тебе лучше идти вниз и переодеть футболку.

Не говоря ни слова, я развернулся. Судя по кухонным часам, я потратил на мытье посуды не тридцать минут, а почти девяносто. Крепко держась правой рукой за перила, я медленно спустился в подвал. С каждым шагом футболка все больше пропитывалась кровью.

В конце лестницы меня ждала мама. Когда она снимала с меня футболку, я заметил, что она старается делать это как можно аккуратнее. Но на этом все проявления чувств закончились. Я понял, что для нее это всего лишь разновидность работы по дому. В детстве я видел, что она к животным относится с большим состраданием, чем ко мне.

Я настолько ослабел, что нечаянно упал на маму, когда она переодевала меня в старую, растянутую футболку. Я ждал, что она ударит меня, но мама позволила прижаться к ней на несколько секунд. Потом она усадила меня на ступеньки и ушла, чтобы спустя пару минут вернуться со стаканом воды. После того как я, захлебываясь, выпил все до последней капли, мама сказала, что не может накормить меня прямо сейчас. Она пообещала, что сделает это через несколько часов, когда я почувствую себя лучше. И голос ее вновь был равнодушным, монотонным, лишенным каких-либо эмоций.

Краем глаза я заметил, что калифорнийские сумерки постепенно сменяются полной темнотой. Мама разрешила мне поиграть с мальчиками на подъездной дорожке к гаражу. В голове у меня еще не до конца прояснилось, поэтому мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что именно она сказала.

— Иди поиграй, Дэвид, — настаивала мама.

С ее помощью я, прихрамывая, вышел из гаража. Братья мельком посмотрели на меня, но в тот момент их куда больше интересовали бенгальские огни, которые они зажигали в честь Дня независимости. Шли минуты, и мама проявляла все больше сострадания ко мне. Она обнимала меня за плечи, и мы вместе смотрели, как братья крутят восьмерки при помощи огней.

— Хочешь такой? — спросила мама.

Я кивнул. Держа меня за руку, она опустилась на колени, чтобы зажечь бенгальский огонь. На секунду мне показалось, будто я чувствую запах ее духов, как тогда, в детстве. Но мама уже давно не пользовалась духами или косметикой.

Все время, пока я играл с братьями, я не мог отделаться от мыслей о маме и о том, как изменилось ее отношение ко мне. «Неужели она хочет помириться со мной? — гадал я. — То есть я больше не буду жить в гараже? И меня снова примут в семью?» Хотя в тот момент мне было по большей части все равно. Братья смирились с моим присутствием и даже признали меня, поэтому я вновь почувствовал тепло в груди, а ведь думал, что оно замерзло навсегда.

Мой бенгальский огонь погас. Я повернулся в сторону заходящего солнца. Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как я в последний раз смотрел на закат. Я закрыл глаза, стараясь впитать остаток летнего дня. Боль, голод, воспоминания о страшной жизни — все куда-то исчезло. Мне было так тепло, так хорошо… Я открыл глаза, надеясь сохранить это мгновение на всю жизнь.

Перед тем как пойти спать, мама принесла мне воды и сама покормила меня. Я чувствовал себя беспомощным животным, которого пытаются выходить, но мне было все равно.

В гараже я улегся на старую раскладушку. Я старался не думать о боли, но она упорно разъедала живот и огрызалась при малейшем движении. Наконец усталость взяла верх, и я погрузился в сон. Всю ночь меня мучили кошмары. Один раз я проснулся от страха и обнаружил, что весь вспотел. Позади меня послышался какой-то шум. Оказалось, что это мама. Она наклонилась и приложила холодный компресс к моему лбу. Мама сказала, что меня лихорадило всю ночь, но я был слишком слаб, чтобы ответить. Я мог думать только о боли. Потом мама ушла, но легла спать в комнате моих братьев на первом этаже, поближе к гаражу. И мне было спокойнее от того, что она рядом и присматривает за мной.

Я остался один. Вместе с прерывистым сном вернулись кошмары. Я стоял под дождем из горячей красной крови. Во сне я промок насквозь и без конца стирал с себя теплые капли. Утром я проснулся и обнаружил, что руки покрыты коркой засохшей крови. Футболка на животе и на груди была целиком красной. Я чувствовал, что лицо у меня тоже в крови. Позади меня открылась дверь; я повернулся и увидел маму. Я рассчитывал, что сегодня она будет обращаться со мной так же ласково, как и ночью, но жестоко ошибся. Ни улыбки, ни вопросов о том, как я себя чувствую. Холодным голосом мама приказала мне привести себя в порядок и приступать к домашним делам. Я слушал, как она поднимается вверх по лестнице, и понимал, что ничего не изменилось. В этой семье я по-прежнему был отверженным.