Перелетные работы - Екатерина Садур

- Можно войти, Князь? - спросил подросток.

- Нельзя... - четко сказал дядя Кирша.

Подросток улыбнулся, и они снова замолчали.

Я поняла, что первый этап поединка выиграл дядя Кирша.

Я стояла между ними и думала, за кого из них мне болеть. Пол в подъезде был выложен желто-коричневой плиткой. Коричневые и желтые квадраты тянулись от нашего порога и уходили под ноги Валере. Он стоял на них тяжелыми ботинками. Я стала отсчитывать квадраты на полу: "За дядю Киршу, за кучерявого парня, за дядю Киршу, за кучерявого парня...", дальше шли ботинки Валеры, и я поняла, что мне выпало болеть за него.

- Не боишься, Князь? - спросил подросток и улыбнулся.

- Боюсь, - тихо ответил дядя Кирша и опустил глаза.

Тогда я поняла, что подросток специально разрешил дяде Кирше победить, чтобы потом он все время проигрывал. Я выбе-жала из квартиры и взяла Валеру за руку. Дядя Кирша не заметил, Валера тоже - только вяло пожал мне пальцы.

- Давай выпьем на лестнице, - предложил он дяде Кирше. - Вы-пьем, поговорим.

- Давай,- согласился дядя Кирша и вышел в подъезд.

Валера достал из кармана куртки бутылку водки и два сте-к

лянных стакана. Я видела, как вчера утром Паша-Арбуз утащил их из автомата с газированной водой.

- А ты правда князь? - спросил подросток Валера и налил полстакана водки.

Дядя Кирша приосанился и кивнул.

- Ну тогда пей! - и он протянул ему стакан.

- У меня болело сердце, - попробовал отказаться дядя Кир-ша. - Только что отпустило, две минуты назад...

- Пей, - настаивал подросток, - а то ни за что тебе не поверю!

Дядя Кирша принял у него стакан и отпил глоток, и его глаза помутнели. Он сделал еще глоток, и еще, и я внимательно следила, как неотрывно вверх-вниз ходит кадык на его старческой шее. Когда он отнял стакан от губ, его взгляд стал тусклым и вялым. Подросток засмеялся и залпом отпил из горлаi.

- Что ты там вчера трепал? - спросил он. - А правда ты был в Англии? и он внимательно посмотрел в лицо дяде Кирше, слегка наклонив голову вбок. И тут я вспомнила маленького волчонка в зоопарке. Мы с тетей Грушей ходили на него посмотреть.

- Пей еще, - сказал подросток Валера и снова налил полста-кана.

- Сердце... - невнятно напомнил ему дядя Кирша.

- Пей! - крикнул подросток и сунул ему в лицо стакан. И я услышала, как он стукнулся о его зубы. - Что ты видел в Англии, Князь?

- Не я, - уточнил дядя Кирша, тяжело допивая водку. - Мой дедушка видел... Он был в Лондоне вместе с бабушкой, и они почти все время проводили при дворе у английской королевы. Дед завязал роман с одной фрейлиной, а бабушка очень ревновала, ты понимаешь?

Подросток кивнул.

- Так вот, она ревновала, ревновала, - продолжал дядя Кир-ша, - а знаешь ли ты, Валера, что когда женщина ревнует, то она становится еще красивее. Вот ты посмотри на мою Грушу, какой она становится, когда приходит Натка! Да рядом с ней никакая Натка не стояла! Да ведь Груша же - чистый ангел!

Подросток засмеялся и отхлебнул из бутылки.

- Бабушка ревновала деда, - рвано рассказывал дядя Кирша, не видя усмешки, - и сама не заметила того, что в нее влюбился принц Уэльский. Я был мальчиком, когда она умирала, и вот на смертном ложе она призналась, что у нее от принца был ребенок и этот ре-бенок - мой отец...

Подросток молча протянул ему бутылку.

- Оставь, - отмахнулся дядя Кирша, и на этот раз Валера не настаивал, а зорко и холодно следил за его лицом.

- А вот я совсем не умею по-английски, - захныкал дядя Кирша, - и весь французский забыл! И из Англии за мной никто никогда не приедет, ты понимаешь! А я ведь всю жизнь ждал, жил с Грушей, а сам ждал, что мне сообщат, меня найдут, приедут за мной, и так прождал всю жизнь и не получил ни одной весточки...

- Послушай, Князь, - хрипло перебил Валера.

Дядя Кирша уронил лицо в руки и не отозвался.

- Князь! - и он толкнул его в грудь.

Дядя Кирша поднял дрожащую голову и мутно посмотрел на него.

- Поди к себе домой и принеси мне гитару, понял? Навсег-да... А я всем расскажу, что это подарок от Князя.

- Нет, - ответил дядя Кирша. - Это моя гитара!

- Ты что, - засмеялся подросток, - жалеешь для своих? Ты же наш друг. Неси гитару.

- Нет.

- Да ведь мы же тебя зарежем, не веришь? - и Валера достал из кармана маленький перочинный нож. - Зарежем, ты понимаешь?

- Хорошо, - согласился дядя Кирша и заплакал. - Отдам. Все отдам.

- Ну так иди! - прошептал Валера.

Дядя Кирша тяжело поднялся со ступенек и нетвердо вошел в квартиру. Я побежала за ним следом и в коридоре попыталась его обнять. Но он отстранил меня:

- Оставь...

Снял со стены гитару и взял удочку из угла.

- Ты куда? - спросила тетя Груша.

Но он молча вернулся в подъезд.

- А удочки я у тебя не просил, - засмеялся Валера.

- А это княжеский подарок, - ответил ему дядя Кирша. - Больше всего на свете я любил играть и рыбачить! Возьмите все, что я любил. Вы молодые, вам пригодится!

Подросток усмехнулся, повесил гитару на плечо, забрал удоч-ки и ушел.

Дядя Кирша закрыл дверь нашей квартиры на замок и на це-почку и к двери придвинул стул. Он нетвердо стоял на ногах. Он прошел по коридору до комнаты, держась за стену.

- Зачем ты отдал ему гитару, Кирилл? - спросила тетя Груша.

- Мол-чать! - рвано крикнул он.

- Зачем ты так напился?

- Я сказал тебе - молчать! - рявкнул дядя Кирша.

- Кирилл, - начала тетя Груша.

- Ты дождешься... - оборвал он ее. - Ты дождешься, что я тебе все скажу!

- И что же ты мне скажешь, Кирилл? - строго спросила тетя Груша.

Она сидела на краю дивана в розовой ночной рубахе с жел-тыми ромашками и напряженно разглядывала дядю Киршу.

- Ну слушай, Аграфена! - выкрикнул он. - Я потратил на те-бя всю свою жизнь. Я никогда не любил тебя.

- Я знаю, Кирилл! - тихо сказала тетя Груша.

- Я жил с тобой только потому, что мне было удобно! - из усталого его лицо стало страшным, и глаза бессвязно смотрели то на стену, с которой он только что снял гитару, то на завешенное шторой окно. - Я жил с тобой и все надеялся, что найду что-нибудь получше! Ты знаешь, Груша, так раньше князья жили с горничными...

- Я знаю, Кирилл! - еще тише сказала тетя Груша.

- Все женщины, которых я себе находил, - были лучше тебя! - продолжал рваным голосом выкрикивать дядя Кирша. - Только тогда ты была молодая, и поэтому я не говорил тебе об этом. Но теперь ты стара, теперь слушай! Ты плоха, Аграфена! Ты не просто плоха, ты безобразна! Ты не ешь, ты давно разучилась есть, ты жрешь! И с каждым днем ты жрешь все больше и больше!

Тетя Груша молча сидела на диване и слушала, и вдруг она сжала руки в кулаки, замахнулась ими на дядю Киршу и зарыдала в голос.

Дядя Кирша замолчал и удивленно посмотрел на нее.

- Ну ладно, давай спать, - спокойно предложил он, лег на диван, повернулся лицом к стене и захрапел.

Тетя Груша по-прежнему сидела на диване в своей пестрой ночной рубахе и рыдала под его храп.

Я подошла к ней и встала напротив ее большого лица.

- А зачем ты плачешь? - спросила я и приложила ладони к ее мягким коричневым щекам.

Тетя Груша внимательно посмотрела на меня и улыбнулась.

- Утешение мое, - сказала она и наклонила голову вбок, и следом за ней склонились мои ладони. Тогда я качнула ладонями в другую сторону, и ее лицо склонилось за ними.

- Утешение мое, - повторила тетя Груша.

- А ты мое, - ответила я.

- Жизнь за тебя готова отдать, - сказала тетя Груша.

- А я за тебя, - сказала я.

Ночью из-за храпа дяди Кирши я долго не могла заснуть. Тетя Груша дышала ровно, и я почти не слышала ее. Это меня пугало. Когда ее становилось совсем не слышно, я думала, что она умерла, и начинала плакать.

Под утро я увидел сон. Шел дождь. Он шел несколько дней, не переставая, сплошной мокрой стеной. Деревья, под которыми подростки играли в ножички, стояли в воде, и вода с каждым днем прибывала. Она залила подвал нашего дома, подступила к окнам пер-вого этажа и хлынула в нашу квартиру. И я в пластмассовой ванноч-ке, в которой меня всегда купала тетя Груша, поплыла на рынок мимо "Перелетных работ" и зоопарка.

Я проплыла фруктовые ряды. Все они оказались залиты водой. Корзины с фруктами, ящики из-под персиков и мандаринов, коробки с подпорченными яблоками проносились мне навстречу. Иногда попа-дались стулья, табуретки и длинные пустые гробы. Я свернула в мясной павильон. До наводнения мы часто бывали здесь с тетей Гру-шей. На прилавках лежали мокрые куски вырезки, гуси со свернутой шеей и большие коровьи сердца. Дальше на железных крючьях, вбитых в потолок, висели вывернутые свиные туши, и здесь же на пики были нанизаны свиные и коровьи головы. Узковырезанные свиные глаза казались закрытыми, но не до конца, а так, как будто бы свиньи стыдились собственной смерти и опустили веки, а рты растянули в длинной застенчивой улыбке. А коровьи головы тяжело вздыхали и потряхивали рогами. И вдруг я увидела, как между двух свиных голов проплыла тетя Груша. На мгновение свиные головы открыли глаза и посмотрели на нее. Тетя Груша стояла в гробу, скрестив руки на груди. Ее лицо, как она и просила, было присыпано темно--розовой пудрой, глаза накрашены темно-зеленым, а рот - мокрой коричневой помадой. Она была в своем парчовом платье, в бусах и кольцах. Свиные головы засмеялись над ней, следом засмеялись коровьи головы, и даже обезглавленные туши захлюпали, изображая смех. Но тетя Груша ничего не заметила. Она плыла по темному про-ходу мясного па